На кухне стояла тишина, будто сам воздух обиделся. Сковорода молчала, холодильник гудел уныло, и впервые за много лет Тамара Львовна не доставала ни салата, ни горячего.
Ей казалось, что праздник отменился — как спектакль, на который зрители не пришли. Но именно в эту тишину кто-то позвонил в дверь.
Тамара Львовна вздрогнула. Кто это может быть? Дети с внуками уехали к сватам, подруги разъехались по дачам. Она накинула халат и пошла открывать, уже раздражаясь заранее.
На пороге стояла Зоя из соседней квартиры, держа в руках большую эмалированную миску, прикрытую крышкой.
— Томочка, ты чего одна сидишь? — Зоя улыбнулась, но глаза её были внимательными, даже чуть настороженными. — Я оливье сделала, вот принесла. Ты же любишь. Вчера видела, как ты мусор выносила — такая потерянная была. Думаю: наверное, дети не приехали?
— Зой, спасибо, но мне не надо, правда, — Тамара Львовна попыталась закрыть дверь, но соседка уже шагнула в прихожую.
— Да ладно тебе. Возьми. Всё равно у меня много. И потом… можно я зайду на минутку?
У Тамары Львовны не было сил спорить. Она молча пропустила Зою на кухню, поставила миску на стол и включила чайник. Движения были механическими, словно она выполняла чужую программу.
— Дети не приехали? — осторожно спросила Зоя, садясь на табурет.
— Катя с семьёй к сватам уехала. Женька с Анютой сказали, что у себя будут встречать. — Тамара Львовна пожала плечами. — Им там веселее.
Зоя кивнула, потом тихо добавила:
— И ты первый раз одна на праздник, да? После того как… в апреле всё случилось.
Тамара Львовна замерла, держа в руках чашку. Потом медленно поставила её на стол и села напротив.
— Восемь месяцев уже, как мужа не стало. Представляешь? Восемь. А я всё не привыкну.
Зоя кивнула. Она знала. Все в доме знали. Но говорить об этом вслух никто не решался, будто слова могли сделать потерю ещё реальнее.
— И ты первый раз одна на праздник, да?
— Первый раз, — Тамара Львовна усмехнулась горько. — Я всегда готовила. Каждый год. Сорок новогодних столов. А сегодня просто не смогла. Села утром на кухне, посмотрела на эти кастрюли… и поняла: зачем?
Чайник щёлкнул. Тамара Львовна встала, налила им обеим чай, добавила сахар. Села обратно и посмотрела в окно, где за стеклом мелькали редкие хлопья снега.
— Знаешь, Том, а я завидовала тебе всегда, — тихо сказала Зоя. — Серьёзно. У тебя была такая… семья. Шумная, живая. Муж приходил с работы. Дети смеялись. Внуки потом появились.
— Это снаружи так казалось, — Тамара Львовна усмехнулась. — А внутри… знаешь, сколько раз я думала всё бросить? Сколько раз хотела просто уйти и никогда не вернуться?
Зоя подняла брови:
— Ты? Ну надо же…
— Да, хотела. Особенно когда дети были маленькие. Старшая, Катя, орала по ночам до двух лет. Средний, Женька, в школе одни двойки приносил, на родительских собраниях меня директор знал лучше, чем я сама себя. А младшая, Анюта… — Тамара Львовна замолчала, потом продолжила тише: — Анюта вообще в шестнадцать заявила, что уходит из дома. Собрала сумку и ушла к подружке. На три недели.
— Ничего себе, я не знала…
— Никто не знал. Мы скрывали. Стыдно было. Муж вечно на работе пропадал, я одна с тремя детьми, с его мамой, которая приезжала каждую субботу и учила меня жизни. Она всегда знала лучше. Всегда. Как воспитывать, как готовить, как с мужем разговаривать. А я молчала и терпела.
Зоя слушала, не перебивая. За окном уже стемнело, и в окнах соседних домов загорались гирлянды.
— Один раз я даже чемодан собрала, — призналась Тамара Львовна, и голос её дрогнул. — Это было лет двадцать шесть назад. Женьке было шестнадцать, из училища вылетел, Анюта опять хамила, муж пришёл поздно, злой, прошёл мимо меня на кухне и бросил: «Опять макароны? Не можешь нормально готовить?» А я в тот день весь день на ногах простояла — в кассе смена была двенадцать часов, перерыва толком не было. Пришла домой — никто даже не спросил, как у меня дела. И я села на кровать, достала старый чемодан и начала складывать вещи.
— И что?
— А ничего. Села и плакала. Потом муж зашёл в спальню, увидел меня с этим чемоданом. Сел рядом. Обнял. И мы просто сидели так полчаса. Он ничего не говорил, только гладил по голове. А я думала: ну куда я пойду? Кому я нужна с тремя детьми? И осталась.
Слёзы потекли по щекам Тамары Львовны. Она даже не пыталась их вытирать.
— Но ты же любила его? — спросила Зоя.
— Любила. Конечно, любила. Просто… он был такой далёкий. Понимаешь? Рядом, но не со мной. Мы жили в одной квартире, но каждый сам по себе. Он думал, что если деньги приносит, если не изменяет, если раз в год цветы дарит — то этого достаточно. А мне хотелось, чтоб он просто спросил: как ты? О чём думаешь? Чего хочешь?
Зоя налила ещё чаю. Тамара Львовна вытерла глаза ладонью и продолжила:
— А когда дети выросли и разъехались, стало ещё тяжелее. Мы остались вдвоём. И оказалось, что нам не о чем говорить. Он смотрел телевизор, я вязала. Он ел и уходил в комнату. Я мыла посуду и тоже уходила. Мы как два постояльца в коммуналке.
— Почему же ты тогда так убиваешься сейчас?
Тамара Львовна замерла. Этот вопрос она задавала себе каждый день последние восемь месяцев.
— Не знаю, — честно призналась она. — Может, потому что теперь уже некого винить? Он ушёл, и я осталась одна со всеми этими… недосказанностями. Со всем, что не успели. Я злюсь на него, Зой. Злюсь, что он не дожил до семидесяти, что мы не успели съездить на море, как планировали. Что я не успела сказать ему… даже не знаю что. Наверное, что я устала. Что мне тяжело было. Что я хотела, чтоб меня кто-то спросил, как дела.
— А дети?
— Дети… — Тамара Львовна горько усмехнулась. — Дети приезжают раз в месяц. Катя с зятем и внуками. Привозят продукты, спрашивают, всё ли в порядке. Я говорю: да, всё хорошо. Они уезжают. Женька звонит по средам. Минут на пять. Анюта присылает голосовые, долгие такие, минут на десять. Она рассказывает про свою жизнь, про работу, про мужа. А потом говорит: ну ладно, мам, у меня дела, целую. И всё.
Зоя молчала. Она сама знала, как это бывает. Дети вырастают и улетают, как птицы. А родители остаются в опустевших гнёздах и не понимают, что делать дальше.
— Ты знаешь, что самое страшное? — тихо спросила Тамара Львовна. — То, что я иногда думаю: а если бы я тогда ушла? Если бы не осталась? Что было бы? Может, я встретила бы другого человека. Может, я вообще уехала бы в другой город, нашла бы работу, зажила бы по-другому.
— А дети?
— Ну да. Дети. Они всегда тебя останавливают, правда? Нельзя думать о себе, когда у тебя дети. Нельзя хотеть чего-то большего, чем просто накормить их и одеть. Я прожила всю жизнь для других. Для мужа, для детей, для внуков. А теперь сижу на этой кухне и думаю: а где я?
Где Тамара, которая хотела… даже не знаю, чего хотела. Я забыла. Понимаешь? Я просто забыла, кем я была до всего этого. До свадьбы, до детей. Была какая-то девчонка Тома, которая смеялась, мечтала о чём-то. А куда она делась?
Зоя молчала, глядя в свою чашку.
— Говорила себе: потом, когда дети вырастут. Потом, когда выйду на пенсию. Потом, когда… А потом не наступило. Его не стало, а я осталась с этой пустотой.
Голос Тамары Львовны дрогнул, и вдруг она не выдержала. Слова хлынули наружу, как прорвавшая плотина:
— Я не хочу больше быть хорошей! Понимаешь? Я устала от этого! Устала быть удобной, понимающей, терпеливой. Всю жизнь я делала то, что от меня ждали. Всю жизнь я была такой, какой меня хотели видеть. А меня не было вообще. Вся эта жизнь — сорок лет — но меня в ней не было! Была мама, жена, свекровь. А Тома? Просто Тома? Её не было никогда!
Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы текли по щекам градом, и она даже не пыталась их вытирать. Зоя протянула ей салфетку, но Тамара Львовна только покачала головой.
За окном гремели первые фейерверки. Скоро полночь. Зоя посмотрела на часы и сказала:
— Том, а давай мы встретим Новый год вместе? Ну вот так, как сейчас. С чаем и твоим оливье.
Тамара Львовна посмотрела на неё удивлённо:
— А ты разве не с семьёй?
— С какой семьёй, Том? — Зоя грустно усмехнулась. — Ты же знаешь, муж давно с другой. Дочь в Новосибирске. Я каждый год одна сижу. Просто обычно никому не говорю, делаю вид, что всё хорошо. А сегодня… не хочется притворяться.
Они посмотрели друг на друга, и впервые за долгое время Тамара Львовна почувствовала, что её хоть кто-то понимает. По-настоящему понимает.
Тамара Львовна рассмеялась — впервые за весь день. Потом встала и включила телевизор.
На экране показывали Красную площадь. Ещё минута до полуночи. Они замолчали и стали смотреть. Зазвучали куранты — первый удар, второй, третий…
— Знаешь, Зой, — сказала Тамара Львовна, глядя в окно, где искрились гирлянды, — я поняла сегодня одну вещь. Я всю жизнь делала то, что от меня ожидали другие. Вышла замуж, потому что так надо было. Родила троих, потому что муж хотел большую семью.
Терпела свекровь, потому что нельзя было выгнать. Готовила новогодние столы, потому что так принято. А что я хотела? Меня никто не спрашивал. И я сама себя не спрашивала.
— И что ты хочешь теперь?
Тамара Львовна задумалась. Этот вопрос казался таким простым, но ответить на него было невероятно сложно.
— Хочу… жить для себя, — медленно произнесла она. — Хочу, чтоб у меня было что-то своё, не связанное с готовкой и уборкой. Хочу просыпаться и думать не о том, что надо приготовить на ужин, а о том, что я сама хочу сегодня. Хоть раз. Хоть сейчас, на старости лет.
Тамара Львовна откинулась на спинку стула и снова рассмеялась:
— Представляешь, если бы ты не пришла сегодня? Я бы просто легла спать в девять вечера. Проспала бы весь праздник.
— А я бы сидела у себя и смотрела сериалы, — призналась Зоя. — До самого утра. Потому что не могу уснуть одна в тишине.
— Странно, да? Мы живём рядом столько лет, а по-настоящему поговорили только сегодня.
— Потому что раньше у нас были свои жизни. Свои семьи, заботы. А теперь мы остались одни и поняли, что нам есть о чём поговорить.
Тамара Львовна достала из миски ложку оливье и попробовала:
— Вкусно.
Они поели, попили чай, и разговор перешёл на другие темы. Зоя рассказала про свою дочь, про то, как тяжело ей было отпустить её в другой город.
За окном то и дело громыхали фейерверки — хлопки доносились откуда-то справа, из соседнего двора.
Они говорили и говорили. Когда Тамара Львовна посмотрела на часы, было уже три часа ночи.
— Ой, Зой, совсем поздно уже. Тебе домой пора.
— Да, пойду, наверное, — Зоя улыбнулась. — Знаешь, Том, спасибо тебе. За разговор. За честность. Я давно так не говорила ни с кем.
— И тебе спасибо. За то, что пришла. За то, что не дала мне просидеть весь вечер в темноте.
Зоя собралась уходить. У двери она обернулась:
— Давай теперь чаще встречаться? Не только по праздникам. Просто так, на чай.
— Давай, — согласилась Тамара Львовна.
Когда дверь закрылась, она вернулась на кухню. Посмотрела на салфетки, которыми они вытирали слёзы, на две чашки с остывшим чаем. И вдруг ей стало легко. Впервые за много месяцев — легко.
Она села обратно на табурет и посмотрела на часы. Половина четвёртого. Первый день нового года уже начался
— Ну что ж, Новый год, — тихо сказала она в пустоту. — Посмотрим, что ты мне принесёшь.
И вдруг поняла: вот он, этот праздник. Не в накрытом столе, не в гостях, не в суете. А в разговоре по душам. В том, что можешь быть собой. В том, что кто-то увидел тебя настоящую — уставшую, потерянную, злую, — и не отвернулся.
Она открыла холодильник, достала яйца и масло. Спать не хотелось. Сегодня будет просто завтрак. Без затей. Но её собственный.
Она разбила первое яйцо о край сковороды, посмотрела, как желток расплылся на раскалённой поверхности, услышала то самое шипение — и впервые за много месяцев подумала не о том, хватит ли всем, а о том, как она сама любит яичницу. С чуть подгоревшими краями. С солью и перцем.
Запах масла наполнил кухню. За окном медленно светлело — первое утро нового года. И Тамара Львовна улыбнулась своему отражению в тёмном стекле.
Муж с мамой уже поделили мои квартиры. Я оставила их на улице с кошкой и торшером