— Твоя сестра спит с твоим мужем и метит на квартиру, — соседка понизила голос.

— Твоя сестра спит с твоим мужем и метит на квартиру, — Зинаида Петровна понизила голос так, будто сообщала государственную тайну. — Весь двор знает, кроме тебя.

Я стояла с пакетом молока возле подъезда и смотрела на её сочувствующее лицо. Шестьдесят восемь лет, крашеные хной волосы, и глаза, которые видели всё и всех в этом дворе с 1987 года.

Знаете, что я почувствовала?

Облегчение.

Наконец-то кто-то сказал вслух.

Мне сорок семь. Тридцать лет я работала бухгалтером, двадцать три года прожила с Виктором, и всю жизнь была «хорошей Ларочкой» — в отличие от младшей сестры Инны, которая всегда была «яркой, талантливой, но непутёвой».

Квартиру мы получили от маминых родителей. Трёхкомнатная, в центре, с высокими потолками. Мама оставила её мне — единственное, что у неё было. Инна тогда устроила скандал на поминках, но быстро успокоилась.

Теперь понимаю почему.

— Давно? — спросила я Зинаиду Петровну спокойно.

— Лариса, ты чего такая… — она растерялась. Ждала слёз, наверное.

— Давно они?

— С весны точно. Может, раньше. Он к ней ходит, когда ты на работе. Она иногда к вам поднимается, когда ты в командировке.

Я кивнула и пошла домой.

В лифте я смотрела на своё отражение в зеркале. Обычная женщина. Немного уставшая. Немного располневшая. Совсем немного — мёртвая внутри.

Но это было до того, как я открыла мамину шкатулку.

Три месяца назад я перебирала документы. Искала свидетельство о рождении для загранпаспорта. В шкатулке, среди старых фотографий, нашла конверт.

«Ларочке. Открыть, когда станет совсем плохо».

Мамин почерк.

Она умерла два года назад.

Внутри — письмо и сложенный вчетверо документ.

«Доченька, прости, что пишу это. Но я знаю Инну. Знаю, что она сделает, когда меня не станет. Она всегда хотела то, что есть у тебя. Твои игрушки, твои платья, твои мальчики… Она не изменится.

Квартира — твоя. Но я знала, что она попытается её отобрать. Поэтому я сделала кое-что ещё.

Прочитай внимательно».

Документ был договором дарения. Датированный за полгода до маминой смерти.

Я перечитала трижды.

Потом рассмеялась.

Мама всегда была умнее нас всех.

Три месяца я ждала.

Следила.

Собирала.

Не потому что хотела доказательств измены — это меня не волновало. Виктор давно стал мебелью. Храпящей, требующей борща мебелью.

Мне нужно было понять их план.

Первая зацепка — разговор Инны по телефону. Она думала, что я сплю, когда заехала «занять блендер».

— Ещё месяц-два, Витя… Да понимаю я… Нет, она ничего не подозревает… Развод, раздел, мне однушку на Северной, тебе останется… Потом продадим, переедем…

Я лежала в темноте спальни и слушала, как моя младшая сестра делит мою квартиру.

Вторая зацепка — Виктор начал говорить о «сложностях в браке». О том, что мы «отдалились». Готовил почву.

Третья — Инна вдруг стала ласковой. Заезжала с тортиками. Интересовалась здоровьем. Обнимала.

Змея всегда греется перед тем, как укусить.

Неделю назад Виктор положил передо мной бумаги.

— Лариса, нам надо поговорить.

Я оторвалась от книги:

— Слушаю.

— Я хочу развод.

— Хорошо.

Он моргнул:

— Хорошо?

— Да. Что подписать?

Он смотрел на меня как на сумасшедшую. Потом пододвинул бумаги.

— Здесь… здесь соглашение. О разделе. Квартира — мне. Тебе — компенсация. Пятьсот тысяч.

— Квартира стоит одиннадцать миллионов, Виктор.

— Она была до брака, но я вложил в ремонт…

— Сколько?

— Что?

— Сколько ты вложил?

Он замялся. Ремонт делала я. На свои деньги. Он «руководил».

— Это неважно. Юрист сказал…

— Какой юрист?

Пауза.

— Друг… знакомый…

— Инна нашла?

Его лицо. Вы бы видели его лицо.

— С чего ты…

— Виктор, я бухгалтер. Тридцать лет. Я вижу, когда цифры не сходятся. И когда человек врёт — тоже вижу.

Он побледнел.

— Лариса…

— Я не подпишу.

— Тогда суд.

— Суд так суд.

Вчера Инна позвонила.

— Ларочка, можно заеду? Поговорить надо.

— Приезжай.

Она приехала. Нарядная. С вином.

— Давай как сёстры, — сказала она. — Без обид, без масок.

— Давай.

Она села напротив. Отпила вина.

— Я знаю, что ты знаешь. Про меня и Витю.

— Знаю.

— Мне его жалко. Ты его не любишь. Давно не любишь.

— Не люблю.

— Тогда отпусти. Квартира… ты найдёшь что-то. Ты же умная. А мне… мне негде жить, Лара. Съёмная однушка в сорок три года. Это унизительно.

Я смотрела на неё.

На сестру, которая в детстве прятала мои тетрадки перед контрольными.

На сестру, которая рассказала моему первому парню, что я «странная» и «пишет дневники про него».

На сестру, которая не приехала на мамины похороны, потому что «не могла морально».

— Инна, ты помнишь мамино завещание?

— Конечно. Квартира тебе. Несправедливо, но…

— Не всё завещание.

Она замерла.

Я достала документы.

— Это что?

— Договор дарения. Датирован за полгода до маминой смерти.

— Не понимаю…

— Мама подарила квартиру мне. При жизни. Завещание было… формальностью. Перестраховкой. Юридически квартира моя с 2021 года.

— И что?

— Она — не совместно нажитое имущество. Вообще никак. Даже если бы Виктор вложил миллионы в ремонт — это подарок. Мой. Личный. Суд займёт его сторону примерно никогда.

Инна смотрела на документ.

— Это… это подделка.

— Нотариус жив. Можешь проверить.

— Мама бы не…

— Мама тебя знала, Инна. Лучше, чем ты думаешь.

Она молчала.

Потом:

— Ты знала. Всё это время.

— Три месяца.

— И молчала?

— Ждала.

— Чего?!

Я улыбнулась. Впервые за эти месяцы.

— Пока вы сами себя закопаете. Виктор уже написал заявление на развод — по собственной инициативе. Отказался от претензий на квартиру в первоначальном соглашении. Подписал. У меня копия.

— Он не…

— Он не читал, что подписывает. Как обычно.

Инна побелела.

— Ты подставила его.

— Я дала ему бумаги. Он сам выбрал не читать.

Она встала. Руки тряслись.

— Ты… ты чудовище, Лариса.

— Возможно.

— Я твоя сестра!

— Которая спала с моим мужем и планировала выгнать меня из моего дома.

— Это другое!

— Чем?

Она не ответила.

Потому что нечего было отвечать.

— Уходи, Инна.

— Это не конец!

— Это именно конец. Твой юрист — ну, тот, который «друг Виктора» — уже получил все документы. Он умный. Он вам объяснит.

Она ушла.

Дверь хлопнула.

Я сидела одна в квартире, которая всегда была моей.

Смотрела на мамину фотографию.

— Спасибо, — сказала я вслух.

На фото мама улыбалась. Она всегда знала, что Инна такая.

И всё равно любила её.

Но защитила — меня.

Виктор съехал через неделю. К Инне, в её съёмную однушку. Сорок семь квадратов на двоих.

Зинаида Петровна рассказала, что они ругаются каждый день. Что Инна кричит про «идиота, который подписал». Что Виктор огрызается.

Я не злорадствую.

Почти.

Квартиру я не продала. Сделала ремонт. Настоящий, свой. Выкинула диван, на котором он храпел двадцать лет. Покрасила стены в цвет, который он ненавидел.

Теперь по утрам я пью кофе у окна и смотрю на двор.

Иногда вижу Зинаиду Петровну. Она машет.

Недавно она крикнула снизу:

— Лариса, а ты молодец!

Я помахала в ответ.

Мама была права.

Когда совсем плохо — открой конверт.

Я открыла.

И стало хорошо.

P.S. Инна звонила на прошлой неделе. Плакала. Говорила, что Виктор ушёл к какой-то Наташе. Просила денег.

Я сказала:

— Нет.