Первый укус — и ты сразу понимаешь: это невкусно. Не «не идеально», не «на любителя». А именно невкусно. Но в этот момент ты смотришь по сторонам и видишь восторженные лица, слышишь восторженные голоса, и в голове мелькает паническая мысль: «Со мной что-то не так?»
— Приходите обязательно! — Марина схватила меня за руку прямо в коридоре офиса. — Я такое меню придумала — закачаешься! Буду готовить весь день тридцатого, представляешь?
Я улыбнулась, кивнула. Марина работала со мной в отделе логистики уже пять лет, мы дружили семьями, но в гости друг к другу заглядывали нечасто. Они с Сёмой жили в однушке на Текстильщиках — купили в ипотеку, когда поженились.
— Конечно придём, — сказала я. — Спасибо за приглашение.
— Я уже продукты купила на двенадцать тысяч! — её глаза горели. — Сёма говорит, что я сошла с ума, но я хочу, чтобы всё было идеально.
Вечером я рассказала Андрюше.
— Марина позвала на Новый год.
— Ну и отлично, — он даже не поднял глаз от телефона. — Сёма нормальный мужик, посидим.
— Она сказала, что будет готовить целый день.
— И что?
— Ничего. Просто она очень волнуется. Говорит, купила продукты на двенадцать тысяч.
Андрюша наконец оторвался от экрана:
— На шестерых?
— Ну да. Мы, они, и ещё Маринина сестра с мужем.
— Ого. Значит, нас ждёт пир.
***
За неделю до праздника Марина написала мне четыре раза.
«Ты любишь оливье? Я делаю по особому рецепту, с перепелиными яйцами».
«Заказала курицу! Сёма будет мне помогать её разделывать».
«Нашла рецепт торта — там двадцать коржей! Попробую сделать».
«Ты не против селёдки под шубой? Или ты её не ешь?»
Я отвечала короткими сообщениями, но с каждым днём тревога росла. Марина явно вкладывала в этот ужин всю душу, все силы, все деньги. А если мне не понравится? Что я скажу?
Ещё она звонила. Дважды. Рассказывала, как долго курицу выбирала, какой крем будет в торте, сколько слоёв в салате. Говорила без остановки, взахлёб, и я слушала, кивала в трубку.
Внутри что-то сжалось. Когда человек настолько много говорит о том, как старается, это обязывает. Это невидимый контракт: ты обязана восхищаться.
Накануне вечером она позвонила:
— Слушай, у меня паника! Я не знаю, хватит ли закусок!
— Марин, ты готовишь целый день, конечно хватит.
— Нет, ну вдруг! Может, ещё креветок купить?
— Не надо. Правда. У тебя и так куча всего.
— Ладно. Ладно, ты права. Просто я так хочу, чтобы всё понравилось!
Вот оно. Это «хочу, чтобы понравилось» звучало как приговор.
***
Тридцать первого декабря мы приехали к Марине в восемь вечера. Она открыла дверь в фартуке, растрёпанная, усталая.
— Заходите, заходите! — она светилась. — Я почти готова, осталось только торт доделать.
В квартире пахло чем-то странным. Не плохо, но и не аппетитно. Что-то сладковатое, с оттенком жжёного.
Сёма вышел из кухни с бокалом в руке:
— О, привет! Проходите, располагайтесь. Марина тут такое устроила — я сам в шоке.
Сестра Марины, Лариса, с мужем Витей сидели уже за столом. Лариса выглядела измотанной.
— Мы с четырёх тут, — пробормотала она тихо, когда Марина отвернулась. — Она меня с ума свела. То салаты не так стоят, то вазочки не те. Всё по десять раз переставляли.
Андрей сел рядом с Витей, они сразу нашли общую тему. А я прошла на кухню.
— Тебе помочь?
— Нет-нет! — Марина замахала руками. — Иди, сиди, сейчас всё вынесу!
Стол ломился. Салаты в хрустальных вазочках, нарезки, какие-то рулетики, тарталетки, заливное. В центре стояла курица — тёмная, странно обгоревшая по краям.
— Ого, — выдохнул Андрюша. — Марина, ты волшебница!
Она засияла:
— Правда? Я так старалась! Вы даже не представляете!
Мы сели. Сёма разлил сок. Марина не садилась — всё бегала, подкладывала, поправляла тарелки.
— Марин, сядь уже, — попросил Сёма.
— Сейчас, сейчас!
Наконец она опустилась на стул, вытерла лоб рукой:
— Я так волнуюсь! Начинайте, пожалуйста, пробуйте!
Сёма первым взял ложку, попробовал оливье. Замер на секунду. Я видела, как дёрнулась его бровь. Но он быстро проглотил и широко улыбнулся:
— Отличный салат, дорогая!
Марина просияла. И вот тогда все остальные поняли: мы будем врать.
Я положила себе оливье. Салат выглядел красиво — яркий, с зеленью сверху. Зачерпнула ложкой, отправила в рот.
И поняла.
Это невкусно.
Не просто не моё. Не просто «можно было бы посолить». А невкусно. Моркови было столько, что салат отдавал приторной сладостью, картошка — недоваренной и хрустела, а ещё там было яблоко, которое дало кисло-сладкий привкус. Всё вместе — странная каша вкусов. Я медленно разжевала, проглотила и посмотрела по сторонам.
Андрюша уже уплетал:
— Обалденный салат! Марина, ты что туда добавила?
— Секретный ингредиент! — она счастливо улыбалась. — Я по рецепту из интернета делала, там яблоко добавляется. Необычно, правда?
— Очень вкусно, — поддержала Лариса, хотя её лицо оставалось каменным.
Витя кивнул:
— Да, интересное сочетание.
Я взяла вилку. Попробовала селёдку под шубой. Свёкла была сырой, хрустела на зубах. Лука было столько, что он давал резкую горечь. Майонез, опять этот майонез, его было так много, что он забивал всё остальное.
— Как вам селёдка? — Марина смотрела прямо на меня.
— Хорошая, — я выдавила улыбку.
«Что я делаю?»
— Правда? А я переживала, что свёклы много!
— Нет, в самый раз.
Андрюша подмигнул мне и потянулся к курице:
— Сейчас главное попробуем!
Сёма начал резать птицу. Нож скользил плохо, мясо разваливалось кусками. Он разложил всем по куску, полил каким-то соусом.
— Это клюквенный соус, я сама делала! — Марина не могла усидеть на месте. — Рецепт нашла в кулинарном блоге!
Я отрезала кусочек курицы, положила в рот.
Мясо было резиновым. Жёстким. Соус — приторно-кислым, перебивал всё. Я жевала, жевала, и казалось, что этот кусок не закончится никогда.
— Марин, ты так постаралась! — Андрюша покачал головой. — Сколько времени на это ушло!
— Курица — это вообще высший пилотаж! — добавил Витя.
Я посмотрела на Витю, не веря своим ушам. Он жевал, улыбался, и на его лице не было ни тени сомнения.
— Вам правда нравится? — Марина сложила руки у груди. — Я так боялась её пересушить!
— Идеально приготовлена! — Лариса подняла стакан. — За хозяйку!
Все подняли стаканы. Я тоже. Выпила. Сок был тёплым и приторным.
Дальше был кошмар.
Каждое блюдо оказывалось хуже предыдущего. Тарталетки с начинкой из чего-то непонятного — хрустящие, но безвкусные. Заливное, в котором желатина было столько, что его можно было резать как пластик. Рулетики из лаваша с творогом и чесноком — творог комками, чеснок жгучий, невыносимо острый.
А вокруг — хор восторгов.
— Просто фантастика!
— Марин, а рецепт дашь?
— Я столько съел, что уже не влезает!
— Это лучший Новый год в моей жизни!
Я сидела и смотрела на них, как на инопланетян. Они действительно не чувствуют? Или делают вид?
Андрюша ел уже третью порцию оливье. Витя доедал курицу. Лариса накладывала себе рулеты. И все улыбались.
Я отложила вилку. В животе скрутило — не от голода, от злости. От того, что я не могу сказать правду. От того, что должна сидеть и врать.
— Ты мало ешь! — Марина посмотрела на мою тарелку. — Тебе не нравится?
Все замолчали. Повернулись ко мне.
— Нет, что ты, — я быстро взяла вилку. — Просто… хочу оставить место для торта.
— А, ну тогда ладно! — она снова засветилась. — Торт у меня вообще обалденный! Я с ним пять часов возилась!
«Ну конечно, ещё и торт».
Когда Марина вышла на кухню за десертом, Лариса наклонилась ко мне:
— Невозможно есть, правда?
Я вздрогнула:
— Что?
— Ну, еда. Ужасная.
— Ты… ты тоже?
— Конечно. У меня живот уже болит. Но Марина так старалась. Как ей скажешь?
— Но вы же все… — я оглянулась. Мужчины обсуждали хоккей.
— Мы все врём, — Лариса грустно усмехнулась. — Потому что иначе никак.
В этот момент вернулась Марина. Она несла торт — огромный, неровный, с потёками крема по бокам.
— Вот! Двадцать коржей! Я думала, не справлюсь, но вот!
Она поставила торт на стол. Он накренился вбок.
— Красавец! — выдохнул Сёма.
— Шедевр! — поддержал Витя.
Марина разрезала торт. Коржи разваливались, крем тёк. Она разложила куски по тарелкам.
Я взяла ложку. Откусила.
Сладко. Настолько сладко, что зубы свело. Крем был масляным, забивал рот. Коржи — сырыми, непропечёнными.
— Ну как? — Марина смотрела на меня во все глаза.
— Очень вкусно, — прошептала я.
И в этот момент стало противно. Не от торта. От самой себя.
— Невероятно! — Андрюша доедал свой кусок. — Марин, ты должна открыть кафе!
— Ой, да ладно! — она смутилась, но было видно, как ей приятно.
— Серьёзно! Я бы каждый день приходил!
Витя рассмеялся:
— Мы все бы приходили!
Лариса молчала. Я тоже.
Марина нарезала ещё торта:
— Берите, не стесняйтесь! Я специально большой сделала!
— Я больше не могу, — выдохнул Витя. — Честно. Объелся до невозможности.
— Ну хоть кусочек!
— Марин, потом. Дай нам отдышаться.
Она села, довольная. Лицо её светилось счастьем.
— Я так рада, что вам понравилось! Вы даже не представляете! Я так переживала!
Сёма обнял её за плечи:
— Ты молодец. Всё было отлично.
— Правда?
— Правда.
Я смотрела на них и чувствовала тяжесть. Мы все врём. Все. И ей хорошо только потому, что она не знает правды.
***
В двенадцать мы вышли во двор. Город гремел салютами. Марина обняла всех:
— С Новым годом! Пусть всё будет хорошо!
— С Новым годом!
Андрюша обнял меня. Я прижалась к нему, закрыла глаза.
— Тебе плохо? — прошептал он.
— Нет. Устала просто.
— Марина перестаралась, да?
Я подняла на него глаза:
— Ты правда думаешь, что это вкусно?
Он замолчал. Потом тихо сказал:
— Нет.
— Тогда зачем ты…
— Потому что она старалась. Ты видела её лицо?
— Видела.
— Вот. Иногда лучше соврать.
Я отстранилась от него:
— Значит, лучше, чтобы она думала, что готовит отлично? И в следующий раз снова потратит двенадцать тысяч на продукты и весь день на готовку ради того, чтобы мы снова врали?
Андрюша пожал плечами:
— А что ещё делать? Сказать: «Марина, твоя курица несъедобная»?
— Можно сказать мягче.
— Как?
Я не знала. Я действительно не знала, как сказать человеку правду, не разбив его сердце. Мы ушли в третьем часу ночи. Марина обняла меня на прощание:
— Спасибо, что пришли! Мне так важно было, чтобы всё понравилось!
— Было очень… — я замялась. — Было здорово.
— Правда?
— Правда.
Она расцвела:
— Тогда в следующем году опять приходите! Я уже думаю, что приготовлю!
В машине мы ехали молча. Андрюша вёл, я смотрела в окно. В животе бурчало — там был хаос из недоваренной картошки, резиновой курицы и сладкого крема.
— Останови у магазина, — попросила я.
— Зачем?
— Хочу купить что-нибудь нормальное поесть.
Он усмехнулся:
— Я тоже.
Мы зашли в круглосуточный супермаркет. Взяли хлеб, сыр, помидоры. Андрюша добавил в корзину колбасу.
— Так стыдно, — сказала я.
— Что?
— Что мы врали. Все врали.
Он обнял меня за талию:
— Это не про еду, понимаешь? Это про то, что она хотела нам угодить. А мы… ну, мы не смогли сказать правду. Но это же не значит, что мы плохие.
— А что это значит?
— Что мы трусы, — он рассмеялся. — Обыкновенные трусы.
Дома мы сделали бутерброды. Ели на кухне, запивая чаем.
— Знаешь, что самое страшное? — я откусила кусок хлеба с сыром.
— Что?
— Что она никогда не узнает, как готовить по-настоящему хорошо. Потому что все будут врать. И она будет думать, что у неё получается.
Андрюша задумался:
— Может, ей и не надо это знать. Может, ей важнее чувствовать себя хорошей хозяйкой.
— Но это же неправда!
— Ну и что? Иногда людям нужна не правда. Им нужно, чтобы их ценили. Чтобы их старания замечали.
Я доела бутерброд молча.
Может, он прав. Может, дело не в еде. Может, мы все просто боимся быть неудобными. Боимся разрушить чужое счастье. И врём. Снова и снова.
На следующий день Марина написала:
«Спасибо, что были! Вы такие замечательные! В следующий раз сделаю что-нибудь ещё более особенное!»
Я посмотрела на сообщение. Пальцы зависли над клавиатурой.
«Марин, слушай…»
Нет.
«Было очень вкусно! Спасибо тебе!»
Отправила.
Положила телефон на стол. Встала, подошла к холодильнику. Достала хлеб, сыр. Сделала себе бутерброд. Обычный хлеб. Обычный сыр.
Откусила. Прожевала медленно.
Иногда мы врём не из вежливости. Мы врём из страха. Страха сказать правду. Страха быть теми, кто всё испортит.
А я так и не поняла, что было бы правильнее.
После ухода мужа его сестра выгнала невестку из квартиры. Результат удивил всю родню