— Мам, ну какой сейчас санаторий? У нас платеж по ипотеке через три дня, я вообще не знаю, чем закрывать будем.
Лена даже не повернула головы от монитора. Её пальцы стучали по клавишам быстро-быстро, как будто отстреливались.
Я стояла в дверном проёме, сжимая в кармане халата направление от доктора. Бумага уже стала влажной от ладони.
— Леночка, так я же не на курорт прошу. — Голос сел, и мне стало стыдно за эту слабость.
— Сказали, просто процедуры поделать. Магниты там, грязи… Ноги к вечеру гудят, будто свинцом налитые. Там путевка-то — тридцать две тысячи всего. Я бы с пенсии отдавала потихоньку…
Лена резко выдохнула, сняла наушники , посмотрела на меня. Взгляд у неё был такой, каким смотрят на назойливую муху, которая бьётся в стекло.
— Мам, ты слышишь меня? Кризис. Заказов мало. Вадим премию не получил. Какие тридцать тысяч? Походи в районную, там то же самое делают бесплатно. Ну очереди, ну и что? Тебе же спешить некуда.
Она снова надела наушники. Аудиенция окончена.
Я тихонько прикрыла дверь. Ноги и правда гудели, каждый шаг отдавался тяжестью в пояснице. Дошла до своей комнаты, села на край дивана и уставилась на рисунок обоев.
«Она права, — уговаривала я сама себя.
— Молодым сейчас тяжело. Ипотека эта давит. А я тут лезу. Потерплю. В районной так в районной».
Если бы я знала, что случится завтра утром, я бы не молчала. Но жизнь любит сюрпризы именно тогда, когда ты решила быть «хорошей и понимающей».
Находка в прихожей
На следующий день я затеяла уборку. Надо же было как-то помогать, раз уж денег в дом не приношу. В прихожей, на обувной полке, валялась сумка зятя, Вадима. Он вечно бросает её как попало.
Я потянула за ручку, чтобы переставить на место, но ремень зацепился за крючок вешалки. Дёрнула сильнее — и сумка перевернулась. Из открытого кармана на пол посыпались мелочь, ключи и плотный прозрачный файл с бумагами.
Я наклонилась собрать. Колени хрустнули так, что в тишине квартиры это прозвучало громко.
Бумага в файле была глянцевая, плотная. Сверху логотип: «Окна Люкс. Премиум-остекление». А чуть ниже — цифры, от которых у меня потемнело в глазах.
152 400 рублей.
Внизу стояла синяя печать «ОПЛАЧЕНО» и вчерашняя дата.
Я села прямо на пуфик. Держала этот лист, и буквы расплывались.
Вот так, на мои ноги, которые носили Лену в садик, в школу, в институт, тридцати тысяч нет. «Кризис». А на балкон — сто пятьдесят тысяч нашлось? И кризис сразу кончился?
В груди заворочался горячий ком. Это была даже не обида. Это было понимание. Холодное понимание своего места в этой квартире.
Я здесь — мебель. Старая, скрипучая мебель, которая только место занимает.
Приоритеты
Вечером, когда дочь вышла на кухню налить себе чаю, я положила договор на стол. Молча.
Лена замерла с чайником в руке. На секунду в её глазах мелькнул испуг — как у ребенка, которого застали за углом. Но она тут же собралась. Плечи расправила, подбородок вздернула. Лучшая защита — это нападение, она всегда так жила.
— И что ты в вещах Вадима роешься? — спросила она ледяным тоном.
— Я не рылась. Сумка упала. Лена, это что?
— Это договор. Ты читать разучилась? Мы стеклим лоджию.
— Ты же вчера сказала — денег нет. Сказала, ипотеку платить нечем. Я просила на здоровье, Лена… Маленькую часть от этой суммы.
Дочь с грохотом поставила чайник на подставку.
— Мама! Ты не путай! — её голос зазвенел.
— Это не прихоть! Это инвестиция! Мне работать негде! Кухня занята, в спальне душно, Вадим телевизор смотрит. Балкон — это будет мой кабинет. Мой рабочий инструмент!
— Инструмент за сто пятьдесят тысяч? — тихо спросила я.
— А мать подождет?
— Ой, только не начинай вот это «я на тебя жизнь положила»! — Лена поморщилась.
— Я для нас же стараюсь. Будет у меня кабинет — буду больше зарабатывать. И тебе потом на твои санатории дам. А сейчас приоритеты другие. Мне тишина нужна, чтобы деньги в дом приносить, а не твои жалобы слушать.
Она схватила кружку и ушла к себе. Вадим, который всё это время сидел в углу, уткнувшись в телефон, виновато шмыгнул носом, но промолчал. Он хороший парень, только Лену боится.
Я осталась на кухне одна. Приоритеты. Красивое слово. Теперь я точно знала, какой у меня номер в этом списке. Где-то после стеклопакетов и пластиковых подоконников.
Балкон кипения
Но главное случилось не вечером. Оно случилось утром.
Я проснулась от скрежета мебели. Вышла в зал и увидела, как Лена с Вадимом освобождают проход к балкону.
— Мастера приедут к десяти, — бросила дочь, не глядя на меня.
— Мам, убери с лоджии свой хлам. Там всё должно быть чисто под ноль.
«Хлам» — это она про мои ящики с рассадой. Помидоры, перцы. Я их с февраля нянчила. Подсвечивала лампой, поливала по расписанию. Это была моя маленькая радость — высадить их потом на даче у сестры.
— Лена, куда же я их уберу? — растерялась я.
— На улице еще холодно, они померзнут. А в комнате места нет.
— Мам, ну какие помидоры? У нас тут евро-ремонт будет, панорамные окна в пол. Куда тут твои грязные ящики? Земля сыпется, вода течет…
Она подошла к балкону, подхватила два ящика с самой крепкой рассадой — «Бычье сердце», мои любимые, и понесла к входной двери.
— Ты что делаешь? — я метнулась к ней, забыв про ноги.
— На мусорку выношу. Или к подъезду поставлю, может, заберет кто.
— Не смей! — я схватила её за руку.
— Это мой труд! Я три месяца над ними не дышала!
Лена вырвала руку. В её глазах не было ни жалости, ни понимания. Только раздражение человека, которому мешают делать «важное дело».
— Мам, это просто рассада. Купим мы тебе помидоры в магазине, хоть тонну. Не позорь меня перед рабочими, сейчас люди придут, а у нас тут огород разведен. Всё, вопрос решён.
Она открыла дверь и выставила ящики на лестничную площадку.
Я смотрела на закрывшуюся дверь. Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая струна, на которой всё держалось последние годы. Мое терпение. Мое желание быть удобной.
Я посмотрела на свои руки. Они были спокойны.
— Вопрос уже закрыт? — переспросила я в пустоту.
— Ну, теперь, закрыт.
Я развернулась и пошла в свою комнату. Не плакать. Я подошла к старому шкафу, открыла нижний ящик и достала из-под стопки белья бархатную шкатулку.
Там лежали деньги. Мои «ну уход». Те самые, которые я откладывала пять лет с каждой пенсии, чтобы «детям не было накладно», когда придет мой час.
Шкатулка
Я открыла крышку. Двести десять тысяч рублей. Пятитысячные купюры, аккуратно перетянутые аптечной резинкой.
Я копила их пять лет. Отказывала себе в лишней шоколадке, в новом пальто, штопала колготки. Мне казалось это правильным, даже благородным — избавить детей от хлопот, когда меня не станет. Чтобы Лена не бегала в слезах и не занимала деньги.
В дверях комнаты появился Вадим. Он мялся на пороге, виновато пряча глаза.
— Нина Петровна, там мастера пришли… Просят розетку освободить.
Он запнулся, увидев деньги в моих руках. Его лицо покраснело. Он всё понял. Год назад я по глупости показала ему тайник: «Если что случится, Вадик, знай, всё здесь».
— Нина Петровна… — просипел он.
— Вы это… Не надо. Мы как-нибудь сами выкрутимся. Ленка, она же просто на нервах.
В комнату заглянула дочь. В рабочей одежде, волосы собраны в тугой пучок, в руке рулетка.
— Вадим, ты уснул? Там перфоратор подключать надо!
Она увидела шкатулку. И деньги.
На секунду в комнате повисла тишина, тяжелая, как пыльный ковер. Я видела, как в глазах дочери мелькнул хищный огонек — тот самый расчет. Она прикинула сумму мгновенно.
— О, — сказала она, и голос её дрогнул от облегчения.
— Мам, ты всё-таки решила добавить? Ну слава богу. А то мне перед мастерами неудобно, аванс маленький…
Я посмотрела на неё. На свою девочку, которой я заплетала косички, которой дула на разбитые коленки. И увидела чужую, жесткую женщину. Для неё я просто ресурс. Источник финансирования. Или помеха.
Я медленно закрыла крышку шкатулки. Щелчок замка прозвучал в тишине сухо.
— Нет, Лена, — сказала я спокойно.
— Это не тебе. И не на окна.
— А на что? — она искренне удивилась. Брови поползли вверх.
— Мам, ну не начинай. Лежат же ненужным грузом. Инфляция их съест. А тут вложение в недвижимость! Квартира потом дороже стоить будет!
«Квартира потом дороже стоить будет».
Она уже продавала эту квартиру. В уме. Квартиру без меня.
— Это деньги на мои проводы, Лена, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу.
— «Гробовые», как у нас говорят.
Вадим издал сдавленный звук и попятился в коридор. Лена закатила глаза.
— Ой, ну вот опять театр! Тебе шестьдесят два года! Ты нас всех переживешь! Убери сейчас же, не позорься. Люди ходят, украдут ещё.
В прихожей взвыл перфоратор. Звук был такой, будто сверлили прямо мне в висок. По стенам побежала мелкая дрожь. Началось. «Евро-кабинет» требовал жертв.
Я встала. Суставы привычно отозвались, но я даже не поморщилась.
— Ты права, дочь, — сказала я.
— Мне шестьдесят два. И уходить я пока передумала.
Побег из евро-ремонта
Я собиралась быстро. Бросила в сумку паспорт, полис, ту самую шкатулку и смену белья. Шум в квартире стоял невообразимый: ломали бетон, летела пыль, пахло паленым камнем.
Лена пробегала мимо с мешком строительного мусора, когда я уже обувалась.
— Ты куда? Обиделась всё-таки? — бросила она на ходу.
— Мам, ну будь взрослой! Вечером придешь — уже профиль стоять будет, красота!
— Я в город, — ответила я.
— Буду поздно.
Она даже не спросила зачем. Кивнула и убежала командовать рабочими: «Осторожнее с откосами, это немецкий пластик!».
Я вышла из подъезда и жадно вдохнула весенний воздух. После бетонной пыли он казался сладким.
У крыльца сиротливо жались друг к другу мои ящики с рассадой. Кто-то уже утащил два куста перцев, земля была рассыпана по асфальту.
Я наклонилась, погладила уцелевший помидорный листок. Он пах резко и пряно — жизнью.
— Простите меня, — шепнула я им.
— Не уберегла.
Белый день
До офиса турфирмы я доехала на автобусе. Девочка-менеджер, молоденькая, с яркими ногтями, посмотрела на меня с сомнением:
— Бабушка, у нас только коммерческие путевки. Социальные — это вам в МФЦ надо, в очередь.
Я молча достала из сумки пачку денег. Отсчитала тридцать две тысячи. Потом подумала — и добавила еще десять.
— Мне не социальную, деточка. Мне хорошую. С массажем, с ваннами. И чтобы номер отдельный, с видом на лес. Не хочу на стройку смотреть.
Девочка сразу подобралась, застучала по клавиатуре:
— Есть Кисловодск, выезд послезавтра. «Долина Нарзанов». Программа «Здоровые суставы». Оформляем?
— Оформляем.
Когда мне выдали на руки красивый бланк путевки и чек, я вышла на улицу и села на первую же лавочку. Солнце припекало.
В кармане осталось сто шестьдесят тысяч. Я потрогала пачку.
Странное дело. Я пять лет боялась тронуть эти деньги. Мне казалось, если я их потрачу, случится беда. Что я предам какую-то высшую цель. А сейчас…
Я вдруг поняла простую вещь. Мои проводы — это их проблема. Не моя. Когда придет время, как-нибудь справятся. Кредит возьмут, если понадобится. Или окна свои новые продадут. Это уже будет не моя забота.
А моя забота сейчас — чтобы колени не болели. И чтобы сердце не ныло от обиды.
Звонок
Я достала телефон. Три пропущенных от Лены. Наверное, потеряла. Или обед готовить некому.
Пришло сообщение: «Мам, ты где? Мы есть хотим, и рабочие спрашивают, где стремянка».
Я нажала кнопку вызова.
— Лена, — сказала я, перебивая её возмущенный поток слов.
— Стремянка в кладовке. Суп в холодильнике, разогреете сами. А меня не ждите.
— В смысле? Ты где?
— Я билет купила. В санаторий. Тот самый, платный.
В трубке повисла тишина. Потом Лена выдохнула:
— Откуда деньги? Ты же говорила… Мам! Ты что, из ТЕХ денег взяла?!
— Да, — сказала я и улыбнулась. Впервые за два дня искренне улыбнулась.
— Я решила, Леночка, что черный день отменяется. У меня теперь будут только белые дни. И процедуры по расписанию.
Я нажала отбой, не дожидаясь криков про транжирство.
Мимо проехал трамвай, звеня на повороте. Я сидела на лавочке, щурилась от солнца и думала, что надо бы еще купить себе новый купальник. И, может быть, туфли. Мягкие, кожаные. Говорят, в Кисловодске прекрасный парк, там нужно много гулять.
А помидоры… Бог с ними, с помидорами. Куплю на рынке. Вкусные, сладкие.
Для себя.
А что скажешь:, имеет ли право мать потратить «такие» накопления на своё здоровье, если дети отказывают в помощи? Или это эгоизм?
Девочки, если история зацепила — подпишитесь, пусть больше женщин увидят, что выбирать себя не стыдно.
P.S. Аплодирую героине стоя. Но давайте честно: когда она вернется из санатория, всё продолжится. Лена не изменится, балкон не исчезнет.
Что делать дальше, чтобы вас начали уважать, а не терпеть ради наследства?
Он живет этажом выше