Её внуку исполнилось двадцать, и все эти двадцать лет Клавдия Матвеевна знала: он — не её внук. Не сын её сына. Чужой ребёнок, которого невестка выдала за родного. Через три дня ей исполнится семьдесят — и она наконец скажет об этом вслух. Потому что уносить эту тайну с собой она не собиралась.
Гости начали съезжаться к полудню. Первыми появились Родион с Майей — сын с невесткой. За ними — Славик, тот самый двадцатилетний парень, ради которого Клавдия Матвеевна и затеяла этот разговор.
Неделю назад она позвонила Родиону: «Перед юбилеем хочу поговорить. Со всеми. Приведи жену и Славика». Сын удивился — за двадцать лет мать ни разу не просила о таком. Но спорить не стал.
Уговорить семью оказалось непросто.
— Зачем мне туда идти? — Славик даже не оторвался от ноутбука. — Я её вообще не знаю. Видел пару раз в детстве на каких-то фотографиях — и всё. Она для меня никто.
— Она моя мать.
— Которая двадцать лет делала вид, что меня не существует. Ни разу не позвонила, не пришла на день рождения, вообще ни разу не захотела увидеть. Почему я должен хотеть её видеть?
Родион сел рядом с сыном.
— Я сам не понимаю, что произошло тогда. Она никогда не объясняла. Просто однажды перестала приходить, перестала спрашивать о тебе… Но сейчас она сама позвонила. Впервые за двадцать лет попросила о встрече. Может, хочет что-то объяснить.
Славик захлопнул ноутбук.
— Ладно. Но только ради тебя. Мне от неё ничего не нужно.
С Майей разговор вышел ещё тяжелее.
— Твоя мать вычеркнула нас из своей жизни, — голос Майи звучал глухо. — Двадцать лет, Родион. Она ни разу не переступила порог нашего дома. Ни разу не взяла Славика на руки.
— Я знаю.
— Ты ездил к ней один. На все эти годы. А мы со Славиком для неё просто не существовали. И ты так и не смог выяснить — почему.
— Она не говорила. Каждый раз уходила от ответа. Но теперь…
— Что теперь?
— Она сказала, что хочет поговорить. Со всеми. Что-то важное.
Майя долго молчала.
— Хорошо. Но если это очередное унижение — я разворачиваюсь и ухожу. И больше никогда туда не вернусь.
***
— С днем рождения, — Славик протянул коробку с тортом. Голос сухой, взгляд в сторону. Отец, видимо, настоял: неудобно с пустыми руками. — Папа сказал, вы хотели поговорить.
Клавдия Матвеевна приняла коробку, стараясь не смотреть ему в глаза. Она не видела его никогда. Двадцать лет избегала любых встреч, любых разговоров о нём. Двадцать лет семья считала её жестокой и бессердечной — и она не могла объяснить почему.
— Спасибо. Проходите в гостиную.
Майя, проходя мимо, даже не посмотрела на свекровь. Они не виделись двадцать лет — с того дня, как Клавдия Матвеевна перестала отвечать на звонки и приходить в гости. Без объяснений, без ссор, просто — исчезла из их жизни.
Родион задержался в прихожей.
— Мам, может, сегодня… ну, хотя бы сегодня попробуешь быть помягче? Я попросил их прийти. Ради тебя.
— Я позвала вас не для праздника, — Клавдия Матвеевна сняла передник и аккуратно повесила на крючок. — Мне нужно кое-что сказать. Всем.
— Что случилось? — Родион нахмурился. — Ты здорова?
— Здорова. Но молчать больше не могу.
В гостиной уже расположились младшая сестра Клавдии Матвеевны — Тома — с мужем Борисом. Они приехали из Воронежа специально на юбилей, сняли номер в гостинице на три дня.
Младший сын Клавдии Матвеевны, Серёжа, позвонил утром — извинился, что не сможет быть: срочная командировка в Новосибирск, вылетел ещё вчера.
— Клавка, ты чего такая напряжённая? — Тома обняла сестру. — Семьдесят — это же не конец света! Вон я в шестьдесят пять на танцы записалась, представляешь?
— Присядь, Тома. И ты, Боря. Мне нужно…
— Подожди, — перебил Родион. — Мы же собирались отмечать. Стол накрыт, гости в сборе…
— Сначала — разговор. — Голос Клавдии Матвеевны прозвучал так твёрдо, что все замолчали.
Майя переглянулась с мужем. Славик, устроившийся в кресле у окна, отложил телефон.
— Что-то серьёзное? — спросил Славик, не глядя на неё.
Клавдия Матвеевна опустилась на стул во главе стола. Руки чуть подрагивали, но она заставила себя сложить их на коленях — спокойно, как учила когда-то мама.
— Двадцать лет, — начала она. — Двадцать лет вы все думаете, что я чудовище. Что я не приняла невестку. Что отвергаю родного внука. Что у меня ледяное сердце.
— Мам, давай не будем ворошить… — Родион шагнул к ней, но Клавдия Матвеевна подняла руку.
— Нет. Сегодня — будем. Потому что я устала. Устала быть злодейкой в вашей семейной истории.
Тома тревожно покосилась на Бориса. Тот пожал плечами — мол, понятия не имею, что происходит.
Майя сидела прямо, с каменным лицом. Только пальцы чуть сильнее сжали подлокотник кресла.
— Клавдия Матвеевна, может, не стоит? — произнесла она ровно. — У нас всё хорошо. Двадцать лет живём, справляемся.
— Хорошо? — Клавдия Матвеевна впервые за долгое время посмотрела невестке прямо в глаза. — Ты называешь это «хорошо»? Когда мой сын не понимает, почему его мать избегает собственного внука? Когда Славик вырос с мыслью, что бабушка его не любит? Когда вся семья считает меня выжившей из ума старухой?
— Никто так не считает, — вставил Родион.
— Считаете. Родион мне рассказывал. Как вы недоумеваете, почему бабушка не хочет видеть внука. Как Славик спрашивал в детстве, почему она не приходит. Как ты, Майя, говорила, что я выжившая из ума свекровь, которая всех отталкивает.
Славик поднялся с кресла.
— Я давно перестал спрашивать, — голос его звучал глухо. — Смирился, что вам на меня плевать.
— Сядь, Славик. — Клавдия Матвеевна выдержала паузу. — То, что я скажу, касается тебя напрямую. И ты имеешь право знать.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном шуршат по асфальту машины. С кухни доносилось урчание холодильника — старого, купленного ещё при муже Клавдии Матвеевны, которого не стало пятнадцать лет назад.
Эту трёхкомнатную квартиру они когда-то получили от завода, где Геннадий Павлович работал инженером-конструктором. После того, как его не стало Клавдия Матвеевна осталась здесь одна — со своей тайной и фотографиями, которые было слишком больно рассматривать.
— Когда Майя была на седьмом месяце, — начала она медленно, — я приехала к вам без предупреждения. Помнишь, Родион? Вы тогда снимали квартиру на Первомайской, однушку с маленькой кухней.
— Помню, — кивнул сын. — Ты привезла нам детскую кроватку.
— Да. Деревянную, с резными перилами… — Клавдия Матвеевна запнулась. — Я приехала утром. Думала — сделаю сюрприз. У меня были ключи — Майя сама дала на всякий случай.
Майя вздрогнула. Едва заметно, но Клавдия Матвеевна уловила это движение.
— Я зашла тихо. Ты была на кухне. И разговаривала по телефону.
— Мам, — Родион переступил с ноги на ногу. — Это было двадцать лет назад. Какой разговор?
— Такой, который я не смогла забыть ни на один день.
Клавдия Матвеевна достала из кармана сложенный листок — пожелтевший, с истёршимися на сгибах краями.
— Я записала. Слово в слово. Чтобы не сойти с ума. Чтобы убедиться, что мне не послышалось.
Майя резко встала.
— Это бред. Я не понимаю, о чём вы говорите.
— Понимаешь. — Клавдия Матвеевна развернула листок. — «Он ничего не подозревает. Да, уверена. Родион думает, что это его ребёнок. Нет, проверять не будем — зачем рисковать? Семья у нас хорошая, квартиру обещают от его родителей. А ты… ты же знаешь, что я тебя люблю. Но так будет лучше для всех».
Никто не шевельнулся.
Славик замер посреди комнаты. Родион побледнел. Тома прижала ладонь ко рту.
— Это… это какая-то ошибка, — прошептал Родион. — Мам, ты могла неправильно понять…
— Я ДВАДЦАТЬ ЛЕТ надеялась, что неправильно поняла! — голос Клавдии Матвеевны сорвался. — Двадцать лет разглядывала фотографии, которые Родион привозил, и искала в этом мальчике хоть что-то от тебя! От нашей семьи! И не находила, Родион. Не находила.
Майя схватилась за спинку кресла.
— Это… я могу объяснить…
— МОЖЕШЬ? — Клавдия Матвеевна поднялась, и в этот момент она словно выросла на голову. — Двадцать лет назад я решила молчать! Потому что мой сын любил тебя! Потому что у вас была семья! Потому что я не хотела разрушать его жизнь! Но я не смогла… не смогла притворяться, что этот ребёнок — мой внук.
— Подождите, — Славик сделал шаг назад. — Вы хотите сказать… что я… папа — он не мой?..
Родион резко повернулся к жене.
— Майя. Скажи, что это неправда.
Майя молчала. Её лицо за эти несколько минут постарело на десять лет.
— Скажи мне, что это неправда!
— Я… — Майя опустилась обратно в кресло, будто из неё выпустили воздух. — Это было так давно…
— НЕТ! — Родион отшатнулся. — Нет, нет, нет…
Тома бросилась к племяннику, обняла за плечи. Борис стоял у стены, не зная, куда деть руки.
Славик смотрел на мать.
— Кто? — голос его звучал глухо, незнакомо. — Кто мой отец?
— Славик…
— КТО?
Майя закрыла лицо руками.
— Его звали Виктор. Мы встречались до твоего папы… до Родиона. Я думала, что всё закончилось, а потом… он вернулся. На несколько недель. Родион тогда в командировку уехал…
Родион оторвался от тётки и шагнул к жене.
—Ты двадцать лет растила моего… не моего сына… ты двадцать лет меня обманывала!
— Я не хотела! — Майя подняла мокрое от слёз лицо. — Я любила тебя! Люблю! Мы построили жизнь, у нас всё было хорошо…
— Хорошо? — Родион расхохотался, и этот смех был страшнее крика. — Моя мать двадцать лет считалась семейным монстром! Славик вырос, думая, что родная бабушка его ненавидит! А ты называешь это «хорошо»?!
Клавдия Матвеевна опустилась на стул. Руки всё ещё дрожали, но внутри разливалось странное облегчение — как будто сняли камень, который она несла на спине все эти годы.
— Почему ты молчала? — Славик повернулся к ней. — Почему не сказала сразу?
— Потому что твой… потому что Родион её любил. Потому что вы уже ждали ребёнка, — Клавдия Матвеевна запнулась. — Я хотела защитить сына. И защищала — как могла. Молчанием.
— Но вы могли хотя бы со мной нормально общаться! — в голосе Славика прорезалась обида. — Я же ребёнком был! Я не виноват, что…
— Не виноват. — Клавдия Матвеевна кивнула. — Ты — не виноват. Но каждый раз, когда я смотрела на твои фотографии, я видела её ложь. Её предательство. И не могла… просто не могла заставить себя прийти, увидеть тебя вживую.
Родион отвернулся от всех, упёрся ладонями в стену.
— Двадцать лет, — произнёс он тихо. — Вся моя жизнь. Всё, во что я верил.
— Родион, послушай… — Майя встала, протянула к нему руку.
— НЕ ТРОГАЙ меня. — Он отдёрнулся так резко, что едва не опрокинул торшер. — Я не знаю, кто ты. Я двадцать лет жил с незнакомым человеком.
— Я та же Майя! Та же женщина, которая готовит тебе завтраки, которая сидела с тобой, когда ты болел, которая…
— Которая лгала мне каждый день.
Славик прислонился к дверному косяку. Лицо его словно окаменело.
— Этот Виктор… он знает обо мне?
Майя помотала головой.
— Он уехал. Ещё до твоего рождения. В Германию, кажется. Мы не общались с тех пор.
— То есть я для него — просто… никто?
— Славик, твой настоящий папа — это Родион! — Майя шагнула к сыну. — Он растил тебя, любил тебя, учил тебя плавать и кататься на велосипеде…
— Не надо. — Славик отстранился. — Мне нужно… мне нужно выйти.
Он взял куртку с вешалки и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Тома подошла к сестре.
— Клава, ты уверена, что поступила правильно? Столько лет хранить это в себе, а потом вот так…
— Я устала, Тома. — Клавдия Матвеевна подняла на неё усталые глаза. — Семьдесят лет. Сколько мне осталось? Пять? Десять? Я не хочу уходить с этой ложью. Не хочу, чтобы потом, когда меня не станет, они так и думали, что я была жестокой и бессердечной.
— Но теперь…
— Теперь они знают правду. И пусть сами решают, как с ней жить.
Родион резко обернулся от стены.
— А если бы ты сказала сразу? Тогда, двадцать лет назад?
Клавдия Матвеевна долго молчала, прежде чем ответить.
— Ты бы не поверил. Ты был влюблён. Ты был счастлив. Ты бы решил, что я просто не принимаю твой выбор. Что пытаюсь разрушить твою семью.
— И что изменилось сейчас?
— Сейчас… — Клавдия Матвеевна посмотрела на невестку. — Сейчас она не может отрицать. Потому что знает, что я говорю правду.
Майя сидела, сжавшись в кресле. Макияж расплылся, волосы растрепались.
— Я хотела как лучше, — прошептала она. — Хотела, чтобы у Славика была нормальная семья. Отец…
— А обо мне ты подумала? — Родион подошёл к ней вплотную. — О том, каково мне будет узнать, что двадцать лет моей жизни — ложь?
— Не ложь! Я любила тебя! Я и сейчас…
— ХВАТИТ! — Родион стукнул кулаком по столу. Посуда звякнула. — Хватит говорить мне, что ты любишь. Любовь — это не обман.
Дверь квартиры хлопнула — вернулся Славик. Щёки его были мокрые от дождя. Или не только от дождя.
— Я позвонил Кате, — сказал он глухо. — Рассказал.
— Зачем? — вскинулась Майя. — Зачем ты…
— Потому что она моя девушка. И она имеет право знать, с кем собирается строить жизнь. — Славик прошёл мимо матери, не глядя на неё. — Она сказала, что это ничего не меняет. Что любит меня — того, кто я есть. А не того, чей я сын по бумагам.
Он остановился перед Клавдией Матвеевной. А Родион взял с вешалки своё пальто.
— Ты куда? — Майя бросилась к нему.
— К Серёже. Переночую у брата. Мне нужно… подумать.
— Но мы можем поговорить! Всё обсудить!
— Двадцать лет назад — вот когда нужно было говорить. — Родион натянул пальто, не глядя на жену. — А теперь… теперь я даже не знаю, хочу ли тебя слышать.
— Родион, пожалуйста…
Но он уже вышел, оставив за собой запах осеннего дождя и недосказанности.
Майя обернулась к Клавдии Матвеевне.
— Вы разрушили мою семью.
— Нет, Майя. — Клавдия Матвеевна покачала головой. — Ты сама её разрушила. Двадцать лет назад. Я только сегодня сообщила об этом остальным.
Гости разошлись. Тома с Борисом вернулись в гостиницу, пообещав позвонить утром. Славик уехал к Кате — сказал, что ему нужно побыть с кем-то, кто не будет смотреть на него как на ошибку.
Клавдия Матвеевна осталась одна в пустой квартире. На столе нетронутым стоял праздничный торт — тот самый, который Славик принёс по настоянию отца.
Она опустилась в кресло, где час назад сидела Майя. Провела пальцами по подлокотнику — ткань ещё хранила чужое тепло.
Двадцать лет.
Достаточно, чтобы вырастить человека. Достаточно, чтобы построить жизнь на лжи. Достаточно, чтобы возненавидеть себя за молчание — и одновременно за невозможность молчать дальше.
Телефон завибрировал. Сообщение от Родиона: «Мам, я тебя не виню. Ты поступила так, как считала нужным. Остальное — между мной и ней».
Клавдия Матвеевна долго смотрела на экран. Потом набрала ответ: «Приезжай на юбилей. В субботу. Отметим по-настоящему. Только ты и я».
Ответ пришёл через минуту: «Буду».
Она вернулась к столу, открыла коробку с тортом. Взяла нож, отрезала кусочек.
Пусть не праздник. Пусть не так, как планировалось. Но впервые за двадцать лет она чувствовала, что между ней и сыном не стоит невысказанная ложь.
А это уже что-то.
Это уже начало.
Через неделю Родион подал на развод. Славик метался между родителями. С отцом отношения остались прежними — Родион его вырастил, и это не изменить никакими анализами ДНК.
С матерью было сложнее. Он не мог простить ей двадцать лет лжи, но и вычеркнуть её из жизни не получалось — она всё-таки его вырастила.
А Клавдия Матвеевна… Она наконец сказала правду. Сняла с себя груз, который несла двадцать лет. Её больше не считали бессердечной старухой — теперь семья знала, почему она так поступала.
Но Славик ей так и не позвонил. И она не ждала звонка.
Он был для неё чужим двадцать лет назад. Остался чужим и сейчас. Правда ничего не изменила — только объяснила.
Зато с Родионом они стали ближе. Он приезжал каждые выходные, и впервые за долгие годы между ними не висело недосказанное. Не все истории заканчиваются примирением. Но некоторые — хотя бы правдой.
«После смерти моего мужа свекровь сказала: ‘Дом мой!’ – И выгнала меня, как собаку…»