— Мам, у меня будет ребенок и не от мужа

Ира набрала номер матери в третий раз за вечер, и каждый раз сбрасывала, не дождавшись ответа. Пальцы сами по себе скользили по экрану, открывая и закрывая мессенджер. Написать? Позвонить? Приехать и всё выложить? Она чувствовала, как внутри всё сжимается, хотя решение уже принято — сегодня. Обязательно сегодня.

За окном моросил октябрьский дождь, и город казался размытым акварельным пятном. Ире было тридцать два, а она боялась разговора с матерью, как в шестнадцать. Смешно и жалко одновременно.

Телефон ожил в руке.

— Алло, Ирочка? Ты звонила?

Голос Нины Сергеевны звучал как всегда — ровно, с легкой настороженностью. Мать всегда чувствовала неладное за километры.

— Мам, привет. Можно к тебе заехать? Сейчас.

— Что-то случилось?

— Поговорить надо.

Пауза. Ира слышала, как мать глубоко вздохнула.

— Приезжай. Я чайник поставлю.

***

Нина Сергеевна жила в той же двухкомнатной квартире на Первомайской, где Ира выросла. После развода отец съехал к своей новой семье, оставив матери это жильё.

Ира поднялась на третий этаж, вытирая мокрые ладони о джинсы. В квартире пахло жареным луком и чем-то домашним, уютным. Мать открыла дверь, посмотрела внимательно:

— Раздевайся. Чего стоишь?

Они сели на кухне. Мать разлила чай по чашкам, придвинула сахарницу, нарезала хлеб. Все эти привычные движения — как защита от того, что сейчас будет сказано. На холодильнике, под магнитом, Ира заметила старую фотографию — мать, совсем молодая, с округлившимся животом. Улыбается.

— Рассказывай, — Нина Сергеевна опустилась на стул напротив.

Ира смотрела в окно, на дождевые капли, стекающие по стеклу.

— Я беременна.

Мать замерла с чашкой в руках.

— Ну… это же хорошо. Вы с Максом давно планировали. Я рада за вас.

— Мам, у меня будет ребенок и не от мужа.

Тишина растянулась на несколько секунд, и Ире показалось, что она длится вечность. Мать медленно поставила чашку на стол. Лицо её не изменилось — та же гладкая маска, которую она научилась носить за годы работы бухгалтером в районной администрации, где любая эмоция была под прицелом сплетен.

— От кого тогда?

— От Антона. Он работает со мной в отделе продаж. Мы ездили вместе на переговоры в Москву, застряли там на два дня из-за отменённых рейсов. Вот тогда и… случилось. Я не планировала, мам. Но потом мы продолжили встречаться.

— Случайно.

Нина Сергеевна произнесла это слово так, будто оно обожгло ей язык. Она встала, подошла к окну, повернулась спиной.

— Сколько месяцев?

— Почти три.

— Макс знает?

— Нет.

— И что ты собираешься делать?

Вот оно. Главный вопрос. Ира сжала руки в кулаки под столом.

— Оставлю ребёнка. И уйду от Макса.

Мать резко обернулась. В глазах промелькнул гнев, потом что-то другое — непонятное, глубокое.

— Ты понимаешь, что творишь? У тебя прекрасный муж, стабильность, квартира. Вы вместе взяли ипотеку всего два года назад! Двухкомнатную в новостройке! Как ты будешь платить?

— Продам свою долю. Придумаю.

— Придумаешь, — Нина Сергеевна горько усмехнулась. — А на что жить будешь? С ребёнком на руках, без квартиры?

— Снимать буду. Антон поможет.

— Антон! — мать всплеснула руками. — И кто такой этот Антон? Женат?

— Разведён. Двое детей, но он платит алименты, встречается с ними. Он знает про ребёнка. Хочет, чтобы я оставила. Обещает помогать.

— Ага, значит, к его двоим ты прибавишь третьего, — голос матери стал жёстче. — Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Я тебя одна растила, знаю, каково это!

Ира встала из-за стола.

— Мам, я не пришла за советом. Я пришла сказать, как есть.

Нина Сергеевна тоже поднялась. Лицо её стало жёстким, непроницаемым.

— Хорошо. Тогда послушай, как есть. Ты предала человека. Макс дал тебе всё — дом, стабильность, любовь. Он доверял тебе. А ты что? Спуталась с кем-то на работе и теперь разрушаешь то, что строили годами.

— Мам…

— Не перебивай! — голос матери зазвенел. — Ты поступила плохо, Ира. ПЛОХО. Нельзя так с людьми. Если тебе что-то не нравилось в браке — надо было говорить, разбираться, а не бежать к первому, кто тебя пожалел. Это называется слабость, а не любовь.

Ира почувствовала, как горло перехватывает.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю! Я прекрасно понимаю! — мать сжала кулаки. — Ты думаешь, у меня с твоим отцом всё было идеально? Думаешь, мне не хотелось сбежать куда подальше, когда он приходил поздно, когда мы скандалили из-за каждой копейки? Но я не бегала налево! Я держала семью, пока он сам не решил уйти!

— Значит, мне надо было терпеть? Жить в браке, который душит?

— Надо было быть честной! — отрезала Нина Сергеевна. — Сначала развестись, а потом начинать что-то новое. А ты как поступила? Обманула, предала, разрушила. Ты хоть понимаешь, как Максу будет больно?

Ира опустила голову.

— Понимаю.

— И всё равно сделала.

— Да. Сделала.

Тишина повисла тяжёлая, давящая. Дождь за окном усилился, барабаня по подоконнику.

— Тогда зачем вообще пришла?! — голос матери сорвался.

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ МОЯ МАТЬ!

Крик повис в воздухе. Нина Сергеевна замерла, глядя на дочь. В её глазах читалось столько всего — боль, гнев, разочарование.

Ира опустилась обратно на стул, закрыла лицо руками. Плакать не хотелось — слёзы закончились ещё неделю назад, когда она впервые увидела две полоски на тесте.

— Прости, — тихо сказала она. — Я не хотела кричать.

Мать медленно вернулась к столу, села. Молчала долго, глядя куда-то в сторону. Потом тяжело вздохнула.

— Я не одобряю твой поступок, Ир. Не одобряю и никогда не одобрю. Ты разрушила доверие хорошего человека, разбила семью. Это неправильно. И я хотела бы, чтобы ты этого не делала.

Голос её звучал устало, но твёрдо.

— Но ты моя дочь. И что бы ты ни натворила, ты останешься моей дочерью. Я не могу отвернуться от тебя, даже если считаю, что ты совершила ошибку. Даже если очень хочется тебя отругать за то, что наделала.

Ира подняла голову. По лицу катились слёзы — неожиданные, горячие.

— Мам…

— Только не путай, — строго добавила Нина Сергеевна. — Я тебя поддержу, потому что ты моя дочь. Но это не значит, что я согласна с твоим выбором. Ты поступила подло по отношению к Максу. И тебе придётся жить с этим. Всю жизнь.

— Знаю.

— Надеюсь, что знаешь.

Мать потянулась через стол, но не обняла дочь, а просто коротко сжала её руку.

— Я приму твоё решение. Помогу, чем смогу. Но запомни — я на стороне правды. А правда в том, что Макс не заслуживал такого обращения. Он хороший человек, Ир. Он тебя любит.

— Знаю.

— Тогда почему?

Почему. Как объяснить то, что сама до конца не понимаешь? Ира подняла голову.

— Потому что с Максом я правильная. Всегда правильная, удобная, предсказуемая. Мы планировали детей через пять лет, когда накопим на декрет. Планировали ремонт, отпуск, собаку завести. Всё по списку. Я просыпалась по будильнику, готовила одни и те же завтраки, ходила на работу, возвращалась домой. И однажды поняла, что задыхаюсь.

— Это называется взрослая жизнь, — устало сказала мать.

— Нет. Это называется существование.

Нина Сергеевна молчала, глядя в свою чашку.

— С Антоном всё не так, — продолжила Ира. — Он не планирует на пять лет вперёд. Мы просто живём. Разговариваем, обнимаемся, смеёмся над ерундой. Он говорит, что я красивая, когда выгляжу ужасно. Он не требует от меня быть кем-то, что мне не подходит.

— Романтика, — сухо заметила мать. — Она закончится через полгода.

— Может быть. Но с Максом у меня её вообще никогда не было.

— Зато было уважение, стабильность, дом.

Ира покачала головой.

— Клетка тоже даёт стабильность.

Тишина снова растянулась между ними. Нина Сергеевна встала, подошла к плите, зажгла конфорку. Поставила ещё чайник. Руки её слегка дрожали, и Ира это заметила.

— Мам?

— Что?

— Ты злишься?

Мать не ответила сразу. Она стояла спиной, глядя на огонь под чайником.

— Я не злюсь, Ир. Я боюсь за тебя.

— Я справлюсь.

— Откуда знаешь?

— А откуда ты знала в свои двадцать восемь, когда папа ушёл?

Плечи матери дрогнули. Она обернулась, и Ира впервые за много лет увидела в её глазах не строгость, а что-то похожее на боль.

— Я не знала, — тихо сказала Нина Сергеевна. — Я просто делала, что могла. Работала на двух работах, тебя растила, пыталась не развалиться. И каждую ночь засыпала с мыслью, что не справлюсь.

Ира встала, подошла к матери, обняла её. Нина Сергеевна сначала застыла, потом медленно обняла дочь в ответ.

— Но ты справилась, — прошептала Ира.

— Да. Справилась.

Они стояли так, посреди кухни, пока чайник закипал и начинал свистеть. Потом мать отстранилась, выключила газ.

— Садись. Ещё чаю нальём.

Они снова сели за стол. Нина Сергеевна разлила свежий чай, достала из шкафчика варенье — малиновое, прошлогоднее.

— Ты знаешь, — начала она медленно, — когда твой отец ушёл, я ненавидела его. Каждый день, каждую минуту. Он выбрал другую женщину, бросил нас, оставил меня одну с ребёнком. Я думала, что никогда не прощу.

Ира молчала, слушая.

— А потом прошли годы. И я поняла, что он просто не мог по-другому. Ему нужна была другая жизнь — не та, что у нас была. И если бы он остался, мы бы все трое были несчастны. Он, я и ты.

— Ты его простила?

Нина Сергеевна пожала плечами.

— Отпустила. Это не одно и то же.

Она посмотрела на дочь внимательно, серьёзно.

— Но ты не папа, Ир. Ты не бросаешь ребёнка. Ты делаешь выбор, который кажется тебе правильным. Хотя я бы хотела, чтобы было по-другому.

Ира почувствовала, как внутри что-то размягчается, отпускает.

— Спасибо, мам.

— За что?

— За то, что выслушала.

Нина Сергеевна криво улыбнулась.

— Я твоя мать. Куда мне деваться?

Они сидели, допивая чай. Дождь за окном начал стихать, превращаясь в мелкую морось. Ира смотрела на мать — на седые пряди в волосах, на усталые морщинки у глаз, на руки, которые столько лет работали ради неё.

— Мам, а ты когда-нибудь жалела?

— О чём?

— Что оставила меня. Могла бы устроить свою жизнь, найти кого-то нового…

Мать покачала головой.

— Нет. Ни разу. Ты была моей жизнью, Ир. Самой настоящей, без прикрас.

Ира сглотнула. Хотелось сказать что-то важное, но слова не находились.

— Мне страшно, — призналась она.

— Это нормально.

— Вдруг я не справлюсь с ребёнком одна?

— Справишься. И ошибёшься. И научишься. Так всегда бывает.

— А если Макс не простит?

— Не простит. Но переживёт. Люди сильнее, чем кажутся.

Ира кивнула. Мать протянула руку через стол, накрыла её ладонью.

— Только пообещай мне одно.

— Что?

— Не теряй себя. Ни в Антоне, ни в ребёнке, ни в ком-то другом. Сохрани ту Иру, которая умеет быть собой. Которая выбирает сама.

— Постараюсь.

— Обещай.

— Обещаю.

Они ещё посидели немного, разговаривая о мелочах — о работе, о соседях, о том, что в подъезде наконец починили лифт. Обычные, бытовые вещи, которые вдруг стали важными именно сейчас, когда всё в жизни менялось.

Когда Ира собиралась уходить, мать проводила её до двери.

— Позвони мне, когда поговоришь с Максом, — сказала она.

— Позвоню.

— И приезжай, если что. Тут всегда твой дом.

Ира обняла мать — крепко, по-настоящему.

— Спасибо, мам. За всё.

На улице дождь закончился. Асфальт блестел от влаги, и воздух пах озоном и осенней листвой. Ира шла к машине, чувствуя, как внутри неё что-то распрямляется. Страх никуда не делся, но теперь он не парализовал.

Она села в машину, достала телефон. Набрала сообщение Максу: «Нам надо поговорить. Я буду через час».

Отправила. И поехала домой — к тому разговору, которого невозможно избежать. К началу новой жизни.

А дома, на кухне, Нина Сергеевна сидела за столом, глядя в окно. Она встала, сняла с холодильника старую фотографию — двадцатилетняя девчонка с животом, улыбающаяся в камеру. На обороте карандашом было написано: «Седьмой месяц. Я боюсь, но я счастлива».

Мать провела пальцем по выцветшим чернилам и тихо улыбнулась.

— Всё будет хорошо, Ирочка, — прошептала она в пустоту. — Всё будет хорошо.