— Ира, ты почему пустая стоишь? Бокал мужа должен быть полным. Всегда. Это первое правило нашего устава.
Кирилл не повышал голос. Он говорил тихо, с той ленивой, сытой улыбкой, от которой у меня внутри всё сжималось в ледяной комок. Его пальцы, унизанные перстнями, сильно стиснули мой локоть — так, что завтра там точно останутся следы. Но под дорогим кружевом свадебного платья их никто не увидит.
— Прости, — я потянулась к графину. Рука дрогнула.
Мы сидели на возвышении в банкетном зале «Плаза». Внизу, за круглыми столами, шумела элита нашего города: чиновники, застройщики, партнеры Кирилла. Они ели камчатского краба, пили крепкие напитки стоимостью в несколько моих зарплат медсестры и с любопытством поглядывали на «молодых».
Для них это было шоу. Местный олигарх Кирилл Авдеев взял в жены «прислугу» — 39-летнюю медсестру с больным ребенком на руках. «Золушка 40+», как шутили в курилке его секретарши.
— Горько! — гаркнул кто-то из особо хмельных гостей.
— Слышишь? Людям нужно зрелище, — Кирилл резко развернул меня к себе, обдав запахом дорогого табака. — Целуй. И не как рыба мороженая, а со страстью. Ты теперь хозяйка медной горы, соответствуй.
Я закрыла глаза и позволила ему себя поцеловать. Во рту появился странный привкус.
В голове билась только одна мысль: «Артем. Клиника в Израиле. Счет оплачен. Потерпи, Ира. Ты уже продала себя, поздно дергаться».
Моему сыну Артему было пятнадцать. Страшный диагноз. Слово, которое разделило нашу жизнь на «до» и «после». Наши врачи разводили руками: «Нужна высокотехнологичная операция, квоты кончились, ищите спонсоров». Я искала. Продала мамину «двушку», переехала в коммуналку, работала на двух работах. Денег не хватало катастрофически.
Кирилл появился как джинн из бутылки. Владелец сети клиник, где я подрабатывала в ночную. Увидел меня в коридоре, заплаканную, из- за отказов от фондов.
— Я всё оплачу, — сказал он тогда, сканируя меня взглядом, как лошадь на ярмарке. — Лечение, восстановление, перелет. Но у меня условие. Мне нужна жена. Не фифа с надутыми губами, а тихая, домашняя, благодарная. И чтобы сын твой… в интернате пожил, пока лечится. Не люблю детей в доме.
Я согласилась. У матери, чей ребенок угасает на глазах, нет гордости. Есть только ценник.
— А теперь тост! — Кирилл встал, постучав вилкой по хрусталю. Зал затих. — За мою доброту! Кто еще в наше время возьмет женщину с ребенком и проблемами? Встань, Ира. Поклонись гостям.
— Кирилл, не надо… — прошептала я, чувствуя, как горят щеки.
— Встань, я сказал. — Его голос хлестнул как кнут. — Ты забыла, кто оплачивает счета? Встала и обслужила уважаемых людей. Вон у мэра бокал пуст. Иди подлей. Отрабатывай хлеб, нищенка!
В зале повисла тишина. Кто-то хихикнул, кто-то отвел глаза. Это было дно. Он не просто женился, он купил себе игрушку, чтобы тешить самолюбие перед партнерами.
Я встала. Ноги в тесных туфлях, которые Кирилл выбирал сам, на размер меньше («У золушки должна быть маленькая ножка!»), горели огнем. Взяла тяжелую бутылку.
Спустилась с подиума. Ступенька. Еще одна.
Перед глазами поплыло. Память, спасая от позора, швырнула меня в прошлое. В тот день, когда я впервые почувствовала этот запах — запах безнадеги и мокрого снега.
Ноябрь 2008 года. Кризис уже шагал по стране, закрывая заводы. Я была на восьмом месяце, огромная, неуклюжая, в старом пуховике, который не застегивался на животе.
Муж (отец Тёмы) испарился, как только узнал, что беременность сложная и нужны деньги.
Я стояла на остановке у рынка. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. В кармане лежали последние три тысячи рублей — отложенные на зимний комплект для малыша.
За ларьком, прямо на картонных коробках, сидел человек.
Сначала я подумала — нетрезвый. Хотела отойти подальше. Но он поднял голову, и я увидела не мутный взгляд любителя выпить, а глаза побитой собаки. Ясные, серые и совершенно отчаявшиеся.
На нем была легкая ветровка, вся в грязи, и летние кроссовки. Его трясло так, что коробки под ним ходуном ходили.
— Девушка… — голос был похож на скрип старой двери. — Не бойтесь. Я не трону. Хлеба нет у вас? Хоть корку.
Я подошла ближе. Медсестринский глаз сразу отметил: синие губы, землистый цвет лица. Переохлаждение. Еще час — и сердце остановится.
— Вы почему здесь? Мороз же.
— Некуда мне, — он попытался улыбнуться, но губа треснула, пошла кровь. — Обманули меня. Приехал на вахту, бригадир деньги забрал, паспорт забрал и выставил. Неделю уже мыкаюсь. Домой бы… В Новосибирск.
— А полиция?
— Был я там. Сказали: «Уходи отсюда, пока не закрыли».
Он закрыл глаза и привалился затылком к ледяной стене ларька. Он уходил. Тихо, без истерик, просто угасал посреди равнодушного города.
Я сунула руку в карман. Пальцы сжали теплые бумажки. Конверт для Тёмы. Он такой красивый был в витрине, голубой, на овчине… Если я отдам деньги, заворачивать ребенка придется в старое байковое одеяло.
Тёма внутри толкнулся пяткой под ребро. Резко так, требовательно.
«Он живой, — подумала я. — А этот сейчас уйдет».
Я вытащила деньги. Все три бумажки.
— Нате! — сунула ему в ледяную ладонь. — Тут на поезд хватит, плацкарт. И на еду останется.
Он открыл глаза. Посмотрел на деньги, потом на мой живот.
— Ты чего, дочка? Тебе же самой…
— Берите, пока я не передумала! — крикнула я, злясь на себя, на него, на весь этот жестокий мир. — Вставайте! Вон там вокзал, за углом. Бегом, чтобы согреться!
Он кое-как поднялся, опираясь о стену. Высокий, худой как жердь.
— Шарф возьми, — я стянула с шеи свой шарф, толстый, колючий, самовязанный. — Шея голая, смотреть страшно.
— Я верну, — прохрипел он, прижимая шарф к лицу. — Слышишь? Я выберусь и верну. Как звать-то?
— Ира. Идите уже!
Я смотрела ему вслед, пока его сутулая спина не скрылась в метели. Домой шла, ревя в голос. Без денег, с голой шеей, проклиная свою жалость.
— Эй, уснула?!
Окрик Кирилла вернул меня в «Плазу».
Я стояла посреди зала с бутылкой крепкого. Руки тряслись.
— Ира, ты плохо слышишь? У мэра бокал пуст!
Я шагнула к столу чиновника. Нога подвернулась. Я не удержала равновесие и плеснула темную жидкость прямо на белоснежную скатерть, задев рукав пиджака какого-то гостя.
Звон.
Тишина.
Кирилл подскочил ко мне в два прыжка. Его лицо перекосило.
— Ты что творишь?! — закричал он, забыв про маску благородного спасителя. — Руки не из того места растут? Платье мне испортила! Знаешь, сколько оно стоит?!
Он замахнулся. Привычно, размашисто. Я инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая удара.
Но удара не было.
Вместо этого раздался глухой звук. Негромкий, но отчетливый. И следом — сдавленный вскрик моего мужа.
Я открыла глаза.
Рядом стоял мужчина. Высокий, в черном кашемировом пальто, которое он даже не снял. Он держал Кирилла за запястье, крепко заломив ему руку.
Лицо мужчины было спокойным, почти каменным. Только на скулах ходили желваки. А через всю левую бровь, уходя к виску, тянулся старый, побелевший шрам.
— Еще раз, — тихо сказал незнакомец. Голос у него был низкий, глухой, но слышный в каждом углу огромного зала. — Еще раз ты на неё голос повысишь, Авдеев, и я тебе эту руку переломаю.
— Ты кто такой?! — закричал Кирилл, пытаясь вырваться и приседая. — Охрана! Убрать его!
Два крепких парня у дверей дернулись было, но мужчина в пальто даже не обернулся. Он просто чуть качнул головой кому-то у входа.
В зал вошли четверо. Крепкие ребята в форме, без масок, но серьезные. Охрана Кирилла мгновенно растворилась вдоль стен, делая вид, что они тут просто элементы декора.
Мужчина брезгливо отпустил руку Кирилла. Тот отлетел на стул, потирая запястье, красный и потный.
— Вы кто? — просипел Кирилл, понимая, что сила не на его стороне. — Я полицию вызову! У нас частное мероприятие!
Незнакомец наконец повернулся ко мне.
Прошло 15 лет. Морщины, седина на висках, дорогой костюм под пальто. Но глаза… Те самые серые глаза, которые смотрели на меня у ларька.
— Здравствуй, Ира, — сказал он.
— Глеб? — имя всплыло само, хотя я его тогда не спрашивала. Просто так звали моего отца, и мне вдруг показалось…
— Глеб Викторович Соболев, — поправил он мягко. — Генеральный директор холдинга «СибСтрой».
По залу прошел шелест. «СибСтрой» — это были те самые москвичи, которые неделю назад выкупили контрольный пакет акций бизнеса Кирилла. Кирилл хвастался, что «обхитрил их» и остался управляющим.
— Так вы… вы наш новый партнер? — Кирилл попытался натянуть улыбку, хотя губы у него тряслись. — Глеб Викторович, какая честь! Присаживайтесь! Жена, налей гостю…
— Замолчи, — оборвал его Глеб, не повышая голоса.
Он подошел ко мне вплотную. От него навевало морозом и чем-то неуловимо надежным.
— Прости, что опоздал, — сказал он, глядя только на меня. — Рейс задержали. Я хотел успеть до этого цирка.
Он полез во внутренний карман пальто. Кирилл дернулся, испугавшись.
Но Глеб достал не оружие.
Он вытащил шарф. Старый, шерстяной, когда-то синий, а теперь выцветший до серости, с неровными петлями.
— Вот, — он протянул его мне. — Ты тогда мне не просто шарф дала. Ты мне веру вернула, что я человек. Я этот шарф во все командировки беру. Как талисман.
У меня перехватило горло. Слезы, которые я сдерживала весь день, хлынули ручьем. Я прижала колючую шерсть к лицу. Пахло старой шерстью и… чем-то родным.
— Я искал тебя, — продолжал Глеб. — Долго. Фамилию не знал. А тут увидел список сотрудников в клинике, которую мы присоединяем. «Ирина Власова». Фото в личном деле. Глаза твои грустные я ни с чьими не спутаю.
— Глеб Викторович, — вклинился Кирилл, почуяв неладное. — Вы знакомы с моей Ирочкой? Так это же прекрасно! Мы семья! У ее сына проблемы, я вот помогаю, оплатил…
— Ты ничего не оплатил, Авдеев, — Глеб повернулся к нему, и в его взгляде был лед. — Твои счета заблокированы еще час назад. Моими юристами. За махинации с бюджетом и подделку подписей. Платеж в Израиль не прошел.
Я вскрикнула. Земля ушла из-под ног.
— Не прошел? Тёма…
— Спокойно, — Глеб накрыл мою холодную ладонь своей, огромной и горячей. — Я перевел деньги вчера. Напрямую в клинику. И самолет за Тёмой уже вылетел. С бригадой врачей.
Он посмотрел на Кирилла, который осел на стуле, превращаясь из хозяина жизни в пустышку.
— А ты, Авдеев, банкрот. И, скорее всего, отправишься в места не столь отдаленные. Мои аудиторы накопали достаточно. Но сейчас меня волнует не это.
Глеб снова повернулся ко мне.
— Снимай фату, Ира. Не нужно этого.
Я дрожащими руками нащупала шпильки. Доставала их вместе с волосами, не чувствуя ничего. Сняла кружево, кинула на пол. Сняла кольцо с камнем — оно звякнуло о паркет, как пустая консервная банка.
— Туфли тоже снимай, — скомандовал Глеб, глядя, как я переминаюсь. — Вижу же, что жмут.
Я скинула туфли. Встала босиком на прохладный пол. И вдруг почувствовала такое облегчение, что захотелось рассмеяться.
— Поехали, — сказал он. — Тебе надо вещи собрать. И к Тёме. Я с вами полечу, если не прогонишь.
— Не прогоню, — выдохнула я.
Мы шли к выходу через весь зал. Гости молчали. Официанты застыли с подносами. Кирилл сидел, обхватив голову руками.
На пороге я обернулась. Увидела валяющуюся на полу фату, рядом с темным пятном от напитка. И поняла, что это пятно — единственное, что осталось от моей «красивой жизни».
На улице падал снег. Такой же мокрый и холодный, как 15 лет назад. Но теперь меня ждал огромный черный автомобиль с теплым салоном.
Глеб открыл мне дверь, помог сесть.
— Глеб, — спросила я, когда мы тронулись. — Ты правда всё это сделал? Из-за шарфа?
Он улыбнулся. Шрам на лице дернулся, делая выражение лица каким-то мальчишеским.
— Не из-за шарфа, Ира. А из-за того, что ты единственная, кто не прошел мимо, когда я был никем. Знаешь, есть такой закон сохранения энергии. Добро, оно не пропадает. Оно просто делает круг и возвращается. Иногда через 15 лет. Но возвращается всегда.
Я посмотрела в окно. Город сверкал огнями, но теперь они не казались мне хищными. Где-то там, в больничной палате, спал мой сын, которому завтра предстоит полет в новую жизнь. А рядом сидел человек, который помнил тепло моих рук спустя полжизни.
И впервые за долгие годы я подумала, что зима — это не навсегда.
— Мы пока поживём в вашей квартире, а вы — к маме, — золовка заняла ипотечную квартиру