Кирилл швырнул на кухонный стол плотный белый конверт. Бумага шлепнулась тяжело, словно внутри лежал приговор, отлитый в свинце.
Полина даже не обернулась, продолжая методично переворачивать мясо на сковороде. Масло шипело, брызгаясь горячими каплями, требуя внимания куда больше, чем очередная истерика супруга. В кухне стояла духота летнего вечера, и старенький вентилятор в углу лишь гонял по кругу теплый воздух.
— Ты оглохла? — Кирилл подошел вплотную, нависая над ней тяжелой тенью. От него пахло дешевым торжеством и совсем немного — коньяком, видимо, принял для храбрости перед скандалом.
— Котлеты дожарю, тогда и поговорим, — спокойно ответила Полина, убавляя огонь. — Сядь. Не мельтеши перед глазами.
— Ты не поняла, — он хохотнул, но смех вышел лающим, нервным. — Тебе здесь больше нечего жарить. Это моя квартира. И ребенок — не мой. Теперь у меня есть официальная бумага. С синей печатью.
В дверном проеме нарисовался Артем, старший брат Кирилла. Он переминался с ноги на ногу, пряча глаза и явно чувствуя себя лишним на этом празднике жизни. За его широкой спиной маячила его жена Лариса, чье любопытство всегда перевешивало тактичность.
— Кирюх, может, не надо так резко? — прогудел Артем басом, виновато почесывая затылок. — Ну мало ли… Ошибки бывают, лаборатории тоже люди.
— Ошибки? — Кирилл резко развернулся к брату, едва не смахнув локтем сахарницу. — Ошибка — это то, что я пять лет кормил чужого нагулянного ребенка! Посмотри на него! Уши торчат, глаза темные! А мы с тобой, Артем, порода! Светлоглазые!
— У моего деда были карие глаза, — устало напомнила Полина, выключая плиту.
— Хватит врать! — взвизгнул Кирилл, теряя контроль. — Генетику не обманешь! Я не просто так этот тест делал. Я и Артема проверил, окурок его в лабораторию отнес, думал, ты с ним крутишь, пока я на вахте!
Артем поперхнулся воздухом и вытаращил глаза на брата. Лариса ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Я этот результат ждал как манну небесную. Всё, Поля. Конец комедии.
Он схватил конверт и потряс им в воздухе, словно флагом на баррикадах. Лицо его пошло красными пятнами от предвкушения развязки.
— Я специально Артема позвал. Чтобы свидетели были. Чтобы ты потом не сказала, что я что-то подделал в фотошопе. Вот, при родном брате вскрываю!
Полина медленно вытерла руки вафельным полотенцем, палец за пальцем. Она смотрела на мужа не со страхом, а с каким-то брезгливым любопытством исследователя, наблюдающего за насекомым.
— Открывай, — сказала она ровным голосом. — Только читай громко. Чтоб все слышали каждое слово.
Кирилл рванул край конверта, бумага с треском поддалась. Он вытащил сложенный втрое лист, развернул его резким движением, едва не порвав.
Лариса вытянула шею, превратившись в одну сплошную линию любопытства. Артем тяжело вздохнул и уставился в потертый линолеум, мечтая провалиться сквозь землю.
— Так… — Кирилл жадно пробежал глазами по строкам. — Вот! Слушайте все! «Вероятность отцовства — 0%». Вы не отец! Ноль! Пустое место!
Он победоносно вскинул руки, словно забил решающий гол. В кухне стало слышно лишь монотонное гудение старого холодильника «Атлант».
Но триумф длился недолго. Взгляд Кирилла скользнул ниже, и улыбка медленно сползла с его лица, превращаясь в гримасу полного непонимания.
Он моргнул, приблизил лист к глазам, потом отодвинул, словно у него резко испортилось зрение.
— Что? — его голос дал петуха и сорвался на фальцет. — Что за бред тут написан?
— А ну дай сюда, — Лариса не выдержала и выхватила бумажку из его ослабевших пальцев.
Она впилась глазами в текст, и ее брови поползли вверх, к самой линии пергидрольных волос.
— «На основании анализа дополнительных маркеров… — начала она читать вслух, чеканя слова. — Вероятный отец — ваш родной брат».
Все головы в комнате синхронно повернулись к Артему. Здоровяк покраснел так густо, что стал похож на переспелый помидор, готовый лопнуть.
— Артем? — тихо спросил Кирилл, и в его голосе звенела звенящая пустота. — Ты?
— Я… Кирюх, я… — Артем попятился, наткнулся спиной на дверной косяк и замер.
— Ах ты ж кобель! — взвизгнула Лариса и со всего маху ударила мужа сумочкой по плечу. — Я так и знала! Вечно ты у них торчал! «Полочку прибить», «кран починить»! Починил?!
— Да подождите вы! — рявкнул Артем, закрываясь руками от ударов жены. — Это не то, что вы думаете!
— А что тут думать?! — Кирилл схватил со стола тяжелую керамическую кружку. Пальцы сжали ручку так, что она, казалось, сейчас хрустнет. — Брат… Родной брат… В моем доме… С моей женой…
Он повернулся к Полине. В его глазах стояли слезы детской обиды, той самой, когда у ребенка отбирают любимую игрушку и топчут куличик.
— Полина… Как ты могла? С ним? С этим… предателем?
Полина смотрела на этот балаган с невозмутимостью сфинкса. Она достала из кармана фартука телефон, разблокировала экран и открыла календарь за прошлые годы.
— Кирилл, — сказала она тоном, которым объясняют прописные истины неразумному дитяти. — Вспомни май две тысячи восемнадцатого года.
— Какой еще май? При чем тут даты? — он дрожал от ярости, все еще сжимая кружку. — Ты мне зубы не заговаривай!
— Май восемнадцатого. Ты тогда переболел свинкой с тяжелыми осложнениями. Помнишь, что тебе врач в урологии сказал после выписки?
Кирилл замер, словно наткнулся на невидимую стену. Рот его остался полуоткрытым, а злость в глазах сменилась растерянностью.
— Сказал, что… что детей, скорее всего, не будет, — пробормотал он, сбавляя обороты.
— Именно. «Полная стерильность». Ты рыдал две недели, пил, не просыхая. Кричал, что жизнь кончена, что род прервется, что ты не мужик больше.
Лариса перестала колотить Артема и навострила уши, ловя каждое слово.
— И что ты придумал, Кирилл? — продолжила Полина, делая шаг к мужу. — Вспомни. Напряги память, которую ты так удобно очистил. Ты сам, лично, умолял Артема.
В комнате повисло тяжелое, вязкое молчание. Слышно было только, как на улице визжат тормоза проезжающей маршрутки.
— Ты на коленях стоял, — жестко добавила Полина. — «Брат, выручай, хочу свою кровь, хочу, чтобы ребенок был нашей породы, а не от чужого дяди из банка».
Артем шумно выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с цементом.
— Было, — буркнул он, глядя в пол. — В клинике на проспекте. Ты еще заставил меня клятву дать на иконе бабушкиной, что мы это в могилу унесем. Что это будет только твой сын.
Кирилл побледнел до синевы. Он опустился на табуретку, будто у него перерезали поджилки. Взгляд его заметался по кухне, цепляясь за знакомые предметы — за плитку, за магнит, за грязную тарелку.
— Я… я забыл, — прошептал он едва слышно.
— Ты забыл? — Полина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты вычеркнул это из памяти, потому что это мешало тебе чувствовать себя великим самцом?
Кирилл молчал, разглядывая свои руки, словно видел их впервые.
— Ты пять лет играл в «отца года», — продолжала Полина, чеканя слова. — А когда тебе стало скучно, решил поиграть в сыщика? Решил, что я тебе изменила?
— Я думал… я думал, тогда не получилось… — он лепетал жалко, размазывая по столу невидимые крошки. — А потом, когда ты забеременела, я решил, что врачи ошиблись… Что я сам… Чудо случилось…
— Ты решил, что ты чудо природы? — переспросила она. — А когда ребенок начал подрастать и не стал твоей копией, ты придумал историю про соседа?
Она подошла к столу, взяла злополучный лист с результатами теста и аккуратно сложила его вчетверо.
— Ты унижал меня подозрениями полгода. Ты шарил в телефоне, проверял белье. Ты притащил сюда родню, чтобы публично меня распять. А в итоге распял сам себя.
— Полина, ну прости… — Кирилл поднял на нее глаза побитой собаки. — Ну переклинило. Ну с кем не бывает? Зато смотри!
Он вдруг оживился, хватаясь за спасительную соломинку, пытаясь перевернуть ситуацию.
— Зато это же наша кровь! Артем же брат! Значит, генетически Мишка почти мой! Все хорошо складывается!
Лариса фыркнула громко и совершенно неинтеллигентно.
— Идиот, — констатировала она диагноз. — Пошли, Артем. Родственнички, блин. Санта-Барбара районного разлива.
Она схватила мужа за рукав и потащила к выходу. Артем виновато оглянулся, коротко кивнул Полине и покорно поплелся за женой.
Хлопнула входная дверь, отрезая путь назад. Кирилл остался сидеть на табуретке, сдувшийся, маленький и жалкий. Вся его спесь улетучилась вместе с парами алкоголя.
— Поль, ну давай забудем? — заискивающе начал он, пробуя почву. — Ну, ошибочка вышла. Зато теперь точно знаем правду. Котлеты-то сгорят…
Полина молча подошла к плите, сняла сковороду и переложила румяные котлеты в контейнер. Закрыла крышкой, сняла фартук и повесила его на крючок.
— Ты прав, Кирилл. Теперь мы точно всё знаем.
Она вышла в коридор. Кирилл слышал, как открылся шкаф-купе, как зашуршала спортивная сумка, как звякнули вешалки.
— Эй, ты чего? — он вскочил, опрокинув табуретку. — Ты куда собралась? Я же сказал — оставайся! Я прощаю… то есть, я признаю, что был неправ!
Полина вернулась в кухню уже с сумкой через плечо. В руках она крепко сжимала ключи от машины.
— Ты, кажется, не понял, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в переносицу. — Это не ты меня прощаешь. Это я от тебя уезжаю.
— Куда?! Это мой дом!
— Дом твой. А сын — нет, — она постучала пальцем по столу, где лежал результат теста. — Документ с печатью лежит перед тобой. Сам просил, сам платил.
— Но мы же договаривались! Это была формальность! — голос его сорвался на визг.
— Договор был с мужчиной, который хотел семью и готов был любить ребенка. А не с истеричкой, которая при первой возможности готова смешать жену с грязью ради своего уязвленного эго.
— Ты не посмеешь! Я отец по документам! Я в суд пойду!
— Вот с документами и живи. А мы с Мишей поедем к маме на дачу. Там воздух чище и дышится легче.
Она развернулась на каблуках и пошла к двери.
— Полина! Стой! Кому ты нужна с прицепом?! — кричал он ей в спину, пытаясь уколоть побольнее, вернуть привычный контроль.
Она остановилась на пороге, но не обернулась. Просто поправила лямку сумки на плече.
— Знаешь, Кирилл, — сказала она в пустоту коридора. — Самое смешное даже не то, что ты забыл про клинику и наш уговор.
Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово.
— Самое смешное, что Миша вчера нарисовал твой портрет. Подписал красным фломастером: «Папа самый сильный». Хотел сюрприз сделать, когда ты придешь. Рисунок на холодильнике, под магнитом с пальмой. Посмотри на досуге.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, ставя точку в их истории.
Кирилл остался один в душной кухне. Вентилятор продолжал бессмысленно гонять горячий воздух, не принося облегчения. На столе, рядом с жирным пятном от масла, белел лист бумаги, перечеркнувший его привычную жизнь.
Он медленно, словно во сне, подошел к холодильнику. Под дурацким магнитиком из Анапы действительно висел листок из детского альбома.
Кривой человечек с огромными мускулами и широкой улыбкой держал за руку маленького человечка. Подпись была выведена старательными, пляшущими буквами: «Папа самый сильный».
Кирилл сполз по стенке холодильника на пол, закрывая лицо руками. В коридоре еще висел запах ее духов — едва уловимый, но теперь уже недосягаемый. А со сковородки пахло котлетами, которые ему теперь предстояло есть одному, холодными и безвкусными.
— Свекровь теперь решает, что делать с моей квартирой? — спросила я, не сдерживая смех