Тарелка с дымящимся рассольником сдвинулась к краю стола. Валерий брезгливо подцепил ложкой разваренный кружок соленого огурца и поднял его на уровень глаз, словно рассматривал редкое насекомое.
— Опять передержала, — вынес он вердикт, не повышая голоса. — Огурцы должны хрустеть, Вера. Хрус-теть. А это что? Слизь. Я же просил: закладывай их за пять минут до готовности. Сложно запомнить?
Вера стояла у раковины, оттирая жир со сковороды. Ей сорок один. Она начальник отдела логистики, у неё в подчинении пятнадцать мужиков-водителей, которые боятся её взгляда. А дома она превращается в двоечницу, не выучившую урок по домоводству.
— Я делала по твоему рецепту, Валера. С таймером, — она выключила воду. Шум прекратился, и тиканье настенных часов стало оглушительным.
— Значит, таймер у тебя врет. Или руки, — муж отодвинул тарелку. — Есть это невозможно. Сделай мне бутерброд. И чай завари новый, этот уже остыл на два градуса.
Вера вытерла руки вафельным полотенцем. Медленно. Палец за пальцем. Посмотрела на мужа: лысина блестит под лампой, домашняя футболка идеально выглажена (ею же, вчера в полночь), лицо недовольное, губы поджаты.
Вере вдруг стало всё равно. Будто груз с плеч упал. Не было ни истерики, ни слез. Только спокойное понимание ситуации.
— Чайник сам включишь, — сказала она.
Валерий удивленно вскинул брови. На его лбу собрались морщины.
— Чего? Ты заболела? Или опять на работе проблемы, а ты на мне срываешься?
— Я не заболела, Валера. Я здорова. Квартира моя, досталась от бабушки. Дача моя. Машина куплена на мои премиальные. Твои здесь — коллекция спиннингов на балконе и зимняя резина в гараже. Собирай вещи.
Мужчина рассмеялся. Нехорошо так, с присвистом.
— Ой, ну хватит этот цирк устраивать. «Собирай вещи»… Куда я пойду? К маме? Ей нездоровится. Или на съемную? Ты же знаешь, я сейчас на мели, все в бизнес вкладываю.
— Твой «бизнес» по перепродаже автозапчастей приносит убытки третий год подряд, — Вера присела на табурет напротив него. — А живем мы на мою зарплату. И твою кралю, Юлечку, я тоже, получается, спонсирую. Те деньги, что ты якобы на налоги откладывал, ушли на оплату её съемной квартиры в Люберцах. Выписка с твоей карты у меня есть. Пароль от онлайн-банка ты сам мне дал, когда просил коммуналку оплатить. Забыл?
Валерий побледнел. Его лицо пошло красными пятнами. Вся его напускная уверенность мигом улетучилась.
— Ты… Ты следила за мной? — прошипел он. — Да кому ты нужна будешь? Старая, скучная! Я-то найду себе. Молодую, звонкую! А ты закиснешь тут одна со своими кастрюлями!
— Два часа, Валера. Время пошло. Не соберешься сам — вызову грузчиков, они не такие аккуратные.
Он уезжал шумно. Демонстративно швырял коробки, хлопнул дверцей шкафа так, что посыпалась штукатурка. На прощание крикнул:
— Приползешь ещё! Сама позвонишь, когда кран потечет!
Когда за ним закрылась дверь, Вера не почувствовала горя. Она почувствовала запах. В квартире пахло остывшим рассольником и чужим, неприятным одеколоном. Она открыла все окна настежь. В комнату ворвался прохладный октябрьский воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой.
Вера налила себе бокал красного сухого, села в кресло и впервые за пятнадцать лет просто сидела. Не бежала гладить рубашки, не чистила картошку на завтра, не слушала лекции о том, как правильно жить.
Было тихо. И это была лучшая музыка в мире.
Через неделю, как по расписанию, явилась Изольда Марковна. Свекровь вошла без стука (дубликат ключей Вера отобрать не успела, но личинку замка сменила на следующий день после развода, так что гостье пришлось долго трезвонить).
— Ты что устроила, Вера? — с порога начала Изольда Марковна, поправляя мокрый от дождя берет. — Валерочка живет у какой-то девицы! Там грязь, там кошачья шерсть! Мальчик там задыхается!
— Мальчику сорок пять лет, Изольда Марковна, — спокойно ответила Вера, не приглашая свекровь пройти дальше коврика. — Пусть купит таблетки.
— Ты эгоистка! — свекровь прижала руки к груди. — Мы тебя приняли как родную! А ты из-за минутной блажи семью рушишь? Ну, оступился мужик, с кем не бывает. Юля эта — пустое место, погуляет и бросит. А ты — жена! Ты должна быть мудрой! Потерпи, промолчи, вкусненького приготовь. Он и вернется.
— Я не хочу, чтобы он возвращался.
— Да как ты смеешь?! — задохнулась возмущением женщина. — Посмотри на себя! Кожа дряблая, характер тяжелый. Кому ты нужна? А Валера — орел! За ним очередь выстроится!
— Вот пусть и стоят в очереди. Всего доброго, Изольда Марковна. Выход там же, где вход.
Прошло три месяца.
Вера сделала ремонт в спальне. Вместо мрачных коричневых обоев, которые обожал Валера («это классика, ты не понимаешь»), поклеила светло-серые. Купила огромное зеркало. Записалась на танцы. Не ради фигуры, а ради удовольствия.
О Валерии она слышала только от общих знакомых. Новости были так себе: с «молодой и звонкой» Юлей жизнь не задалась. Оказалось, что муза не умеет готовить ничего сложнее пельменей, а гладить рубашки считает пережитком патриархата. Валерий скандалил, требовал уюта, Юля требовала денег. В итоге «орел» переехал к маме.
Развязка наступила в конце января.
Вечер выдался промозглым. Мокрый снег летел в лицо, под ногами хлюпала грязная каша. Вера возвращалась с работы, мечтая о горячей ванне и книге.
У подъезда, переминаясь с ноги на ногу, стоял знакомый силуэт. Валерий. В куртке, которая была ему явно тесновата (поправился на маминых пирожках?), с огромным чемоданом на колесиках. Тем самым, с которым уходил.
Увидев Веру, он растянул губы в улыбке, которая должна была изображать раскаяние, но больше напоминала гримасу зубной боли.
— Привет, Вер. А я вот… Жду. Домофон не работает?
Вера остановилась. Снег падал на её новую шапку.
— Работает. Я просто сменила код. Зачем пришел?
— Ну… Поговорить. Не чужие люди, чай.
Он шагнул к ней, пытаясь заглянуть в глаза.
— Я тут подумал, Вера… Перегнул я тогда. С кем не бывает? Бес попутал. Юлька эта — дура набитая, только видео короткие снимать умеет. В доме бардак, есть нечего.
— А я тут при чем? — холодно спросила Вера.
Валерий вздохнул, всем своим видом показывая, какую огромную жертву он сейчас приносит.
— Мама тоже… Сдала совсем. Здоровье шалит. Ей тяжело, Вера. Она старый человек. Мама устала мне готовить, я решил вернуться, — выпалил он, наконец, глядя на Веру с ожиданием. — Говорит: «Иди к Вере, она женщина хозяйственная, она знает, как за тобой ухаживать».
Вера смотрела на него и не верила своим ушам. Ни слова о чувствах. Ни слова о том, что он скучал по ней, а не по её борщам. Он просто пришел переложить свою тушку из неудобных условий обратно в комфортные.
— То есть, — медленно проговорила она, — Юля не готовит, мама устала, и ты методом исключения выбрал меня? Как запасной аэродром?
— Ну зачем ты так грубо? — обиделся Валерий. — Я же мужское решение принял. Вернуться. Простить тебе ту выходку с выселением. Давай, открывай, я замерз. У меня там в чемодане ноги куриные, мама с собой дала, пожаришь с чесночком.
Он потянулся к ручке подъездной двери, уверенный в своей неотразимости. Уверенный, что его нельзя не пустить.
Вера перегородила ему путь.
— Нет, Валера.
— Что «нет»? — не понял он.
— Приюта для бытовых инвалидов здесь больше нет. Вакансия закрыта.
— Вера, не дури! — голос его стал визгливым. — Куда я пойду? На ночь глядя? К матери нельзя, у неё голова раскалывается!
— В гостиницу. Или к Юле. Или на вокзал. Мне все равно.
Она открыла дверь своим ключом, юркнула в теплый подъезд и попыталась захлопнуть створку. Но Валерий, взбешенный отказом, сунул ногу в проем.
— Ах ты, гадина! — заорал он, забыв про маску раскаяния. — Я к ней со всей душой, а она! Да я у тебя квартиру отсужу! Я тебя по миру пущу!
Он попытался рвануть дверь на себя, но поскользнулся на обледенелой плитке крыльца. Равновесие изменило ему. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за перила, но вместо этого задел свой огромный чемодан.
Тяжелый баул, набитый мамиными заготовками и вещами, качнулся и с грохотом полетел вниз по бетонным ступеням крыльца. Замок, не выдержав удара, лопнул. Чемодан распахнулся на две половины.
По грязному снегу покатились банки с вареньем, вывалились свитера, белье и пакет с теми самыми куриными ногами. Одна банка разбилась с звонким хрустом, и вишневый сироп растекся по снегу темной лужей.
Валерий замер, сидя в сугробе. Вид у него был жалкий и смешной.
— Мое варенье… — прошептал он. — Мама же делала…
Вера посмотрела на него сверху вниз. Жалости не было. Было только огромное облегчение от того, что этот человек больше не имеет к ней никакого отношения.
— Приятного аппетита, Валера, — сказала она.
Дверь захлопнулась. Щелкнул магнитный замок, отсекая холод, нытье и запах прошлого.
Вера вызвала лифт. В зеркале отражалась красивая женщина со спокойными глазами. Сегодня она закажет себе пиццу. С четырьмя видами сыра. И съест её прямо в постели, смотря любимый сериал.
А за дверью подъезда, в темноте и холоде, бывший муж собирал в пакет липкие от варенья куриные ноги и думал о том, что мир несправедлив. Ведь он просто хотел нормально поесть.
— Анька, ты же организатор, выкручивайся! — как меня сделали виноватой во всех бедах