— А девятьсот тысяч куда делись? — Антонина Петровна поставила чашку на стол, и чай плеснул на скатерть.
Я замерла с ложкой в руке. Пять лет. Пять лет одно и то же. Каждую ссору, каждый разговор о деньгах она сводит к этому: свадьба, которую я оплатила, пока у Юры не было денег. И каждый раз я — виновата.
— Вот скажи мне, Лиля, зачем тебе было устраивать эту… показуху? — она растянула последнее слово, будто пробовала на вкус что-то кислое. — Вы бы спокойно расписались в ЗАГСе, как нормальные люди. А ты…
Я посмотрела на Юру. Он уткнулся в телефон, делая вид, что не слышит. Как обычно.
— Антонина Петровна, мы уже это обсуждали, — я старалась говорить ровно, хотя внутри все кипело. — Давайте не будем снова…
— Обсуждали! — она фыркнула. — Ты оплатила этот цирк, потому что сама захотела. Юра бы никогда не стал тратить такие деньги на один день. Это твоё тщеславие, милочка.
Милочка. Раньше это слово казалось нежным. Теперь она произносила его так, что хотелось передёрнуть плечами.
Юра наконец оторвался от экрана:
— Мам, ну хватит уже. Зачем ты каждый раз?
— Я просто хочу, чтобы она понимала, — свекровь встала из-за стола, забирая свою сумку. — Понимала, что в семье должна быть экономия. А не швыряться деньгами направо и налево.
Дверь хлопнула. Я сидела, глядя в свою тарелку с недоеденным супом, и чувствовала, как накапливается усталость. Не от работы, не от бытовых дел — от этого постоянного оправдания.
Мы поженились пять лет назад. Юра тогда только-только устроился инженером на завод, зарплата была небольшая. Я работала менеджером по продажам в торговой компании, получала чуть больше. Денег у нас обоих было в обрез.
Но мы любили друг друга. И я действительно хотела красивую свадьбу. Хотела, чтобы этот день запомнился. У меня были накопления — девятьсот тысяч.
Часть я копила сама четыре года, откладывая с каждой зарплаты. А бо́льшую часть оставила бабушка Клава, когда её не стало — продали её дачу в Подмосковье. Планировала потратить всё на первоначальный взнос по ипотеке.
А потом Юра сказал:
— Давай сделаем настоящий праздник? Ресторан, гостей пригласим… Не хочу, чтобы потом жалели.
Я согласилась. Потому что тоже не хотела жалеть. Потому что думала: это наш день, и он должен быть особенным.
Мы сняли зал в ресторане, пригласили сто человек, заказали красивое оформление. Я оплатила все. Мне не было жалко. Я любила этого человека и хотела начать нашу жизнь красиво.
Свадьба прошла замечательно. Антонина Петровна тогда сияла, принимала поздравления, хвасталась подругам, какого замечательного сына вырастила и какую невесту он себе нашел.
А потом мы въехали в съемную квартиру — однокомнатную. Денег на свою не осталось. И вот тогда начались первые звоночки.
— Надо было экономнее, — говорила свекровь, приходя к нам в гости. — Вот мы с отцом расписались тихонько, никакой помпы. И живем уже тридцать лет душа в душу.
Антонина Петровна всю жизнь считала каждую копейку. Росла в деревне, после института работала на почте за копейки, с мужем жили скромно. Когда их сын женился и невеста выложила почти миллион за один день — для свекрови это было как плевок в лицо её ценностям. Она не могла понять, как можно так легко расстаться с такими деньгами.
Сначала я не обращала внимания. Думала, просто старается помочь, делится опытом. Но со временем эти замечания участились. И всегда, всегда речь сводилась к свадьбе.
Когда мы не могли съездить в отпуск — свадьба виновата. Когда я попросила Юру помочь мне с кредитом на машину — тут же: «А девятьсот тысяч куда делись?» Когда мы поссорились из-за того, что я купила себе дорогие сапоги — опять двадцать пять:
— Транжирка она у нас. Помнишь, как на свадьбу потратилась?
В тот вечер, после очередного визита Антонины Петровны, я лежала на диване и думала: может, она права?Может, это действительно была моя блажь? Может, надо было послушаться и расписаться в ЗАГСе?
Юра сидел рядом, листал новости. Молчал. Он всегда молчал после маминых наездов.
— Юра, — позвала я. — Ты правда считаешь, что я зря потратила эти деньги?
Он вздохнул:
— Лиля, ну зачем ты слушаешь? Мама просто… она у нас такая. Любит поворчать.
— Это не ворчание, — я села. — Это систематические упреки. Пять лет, Юра. Пять лет я слышу, что я расточительная.
— Она так не говорила…
— Говорила. Может, не этими словами, но смысл тот же. И знаешь, что больше всего бесит? Ты молчишь. Всегда молчишь, когда она начинает.
Он посмотрел на меня виноватым взглядом:
— Что я могу сделать? Она моя мать. Мне сложно с ней спорить.
— А мне, значит, легко это слушать?
Он не ответил. Просто встал и ушел на кухню. А я осталась сидеть, обхватив колени руками, и думала: почему я должна постоянно оправдываться за решение, которое мы приняли вместе?
***
На следующий день я сидела на кухне с чаем и просто так полистала нашу с Юрой переписку. Захотелось вспомнить, как было раньше — до упреков.
Пролистывала назад, все дальше и дальше. Четыре года, пять… И вот март, за три месяца до свадьбы.
Юра тогда писал мне:
«Лиль, я серьезно думаю про ресторан. Человек на сто. Хочу, чтобы у нас был настоящий праздник, понимаешь? Чтобы мы потом вспоминали и улыбались. Не хочу скромно в ЗАГСе — хочу, чтобы красиво. Музыка, ведущий, танцы. Ты ведь не против? Давай потратим твои накопления, как и решили? Я потом верну, клянусь. Когда зарплату поднимут. Просто хочу, чтобы у нас было не как у всех»
«Юра, это почти миллион…»
«Я знаю. Но это же наша свадьба. Один раз в жизни, правда? Пожалуйста»
Я перечитала несколько раз. Руки дрожали. Вот оно. Письменное доказательство. Его собственные слова: «ресторан человек на сто», «хочу, чтобы у нас был настоящий праздник». Всё здесь, чёрным по белому. А его мать пять лет рассказывает всем, что это была только моя прихоть!
Я сделала скриншоты нашей переписки. Отправила себе на почту — чтобы точно не потерялись. Села, уставившись в экран. Значит, вот как. Значит, все эти пять лет меня обвиняли в том, чего я не совершала. А Юра молчал. Молчал и позволял матери лепить из меня транжирку и расточительницу.
Вечером он пришел с работы, усталый. Я встретила его в прихожей:
— Нам надо поговорить.
— Лиля, я устал. Может, завтра?
— Нет. Сейчас.
Он увидел мое лицо и понял, что это серьезно. Мы прошли в комнату, сели на диван. Я протянула ему телефон:
— Почитай.
Юра взял, посмотрел на экран. Я видела, как меняется его лицо — от непонимания к узнаванию, потом к растерянности.
— Лиля, это было давно…
— Это было до нашей свадьбы, — я перебила его. — И здесь черным по белому написано, что ты сам хотел ресторан на сто человек. Ты сам просил меня оплатить. А твоя мать пять лет твердит, что я заставила тебя влезть в эти расходы. И ты молчишь. Молчишь, Юра!
Он положил телефон на стол, опустил голову:
— Я не думал, что это настолько важно…
— Не важно?! — я не выдержала, голос сорвался на крик. — Меня пять лет выставляют транжиркой, которая промотала наше будущее! А ты сидишь и молчишь, потому что боишься маме правду сказать!
— Лиля, успокойся…
— Нет, не успокоюсь! Ты знаешь, как это — постоянно оправдываться? Как это — слушать упреки и чувствовать себя виноватой, хотя ничего плохого не сделала?
Он сидел, глядя в пол. Молчал. Всегда молчал, когда становилось неудобно.
— Юра, послушай меня внимательно, — я наклонилась к нему, заставляя посмотреть в глаза. — Ты позвонишь матери и скажешь ей правду. Скажешь, что свадьба была и твоей идеей. Что ты сам хотел ресторан и гостей. Либо ты это сделаешь, либо я позвоню сама. И покажу ей эти скриншоты.
Он вздрогнул:
— Ты что, с ума сошла? Это же будет скандал…
— Скандал уже есть, Юра. Он длится пять лет. Просто ты его не замечаешь, потому что не тебя обвиняют. А меня. И я больше не собираюсь это терпеть.
— Лиля, мама будет в шоке. Она не поймет…
— Пусть не поймет. Но она должна знать правду. И ты должен наконец её защитить. Меня защитить.
Он встал, прошелся по комнате. Я видела, как он мучается. Видела, что ему страшно расстроить мать, разрушить её представления. Но я больше не могла быть козлом отпущения.
— Хорошо, — кивнул он наконец. — Я позвоню. Только… дай мне пару дней. Мне нужно собраться с мыслями.
***
Три дня Юра тянул. Утром уходил на работу, вечером возвращался хмурый. Мы почти не разговаривали. Я чувствовала, как внутри нарастает раздражение — не столько на свекровь, сколько на него. На его слабость. На его неспособность отстоять правду.
На четвертый день я взяла телефон и набрала номер Антонины Петровны. Юра выхватил трубку из моих рук:
— Не надо! Я сам позвоню.
— Когда?
— Сейчас.
Он взял телефон и отошёл к окну, понизив голос. Я слышала только отдельные фразы:
— Мама, нам нужно встретиться… Нет, это важно… Приезжай завтра…
Когда он вернулся, лицо было бледным:
— Завтра придет. Я поговорю.
— При мне, — сказала я твердо. — Я хочу слышать, что ты ей скажешь.
Он кивнул.
Антонина Петровна пришла в три часа дня. Села на диван, оглядела квартиру критическим взглядом — как всегда, ища, к чему придраться.
— Ну что случилось? — спросила она, глядя на Юру. — Что за срочность?
Юра сидел напротив, сжав руки в кулаки. Я стояла у окна, скрестив руки на груди.
— Мам, я хочу кое-что тебе сказать. О нашей свадьбе.
Свекровь усмехнулась:
— Опять про эти девятьсот тысяч? Я думала, мы уже все обсудили.
— Нет, не обсудили, — Юра вздохнул. — Потому что ты не знаешь правды. Ресторан на сто человек, вся эта… организация — это была и моя идея. Не только Лилина. Я тоже хотел такую свадьбу. Я попросил её оплатить, потому что у меня денег не было.
Антонина Петровна замолчала. Смотрела на сына так, будто он говорил на китайском.
— Что ты несешь? — наконец выдавила она. — Я же помню, как ты жаловался, что Лиля настаивает на дорогом празднике…
— Нет, мам. Ты помнишь, что хочешь помнить. Я тебе показывал фотографии ресторанов, спрашивал твое мнение. Ты говорила, что это слишком дорого, а я отвечал, что Лиля готова заплатить. Но идея была моей.
— Юра…
— У меня есть доказательства, — он кивнул на меня, и я достала телефон, открыла нашу переписку. — Вот. Читайте. Март, за три месяца до свадьбы.
Свекровь взяла мой телефон, прочитала. Лицо её менялось — от недоверия к пониманию, потом к смущению.
— Я… я не знала, — пробормотала она.
— Вы не хотели знать, — я не выдержала. — Вам было удобнее думать, что я виновата. Что я транжирка, которая заставила твоего сына потратить деньги. Пять лет, Антонина Петровна. Пять лет вы оба позволяли мне чувствовать себя виноватой в том, чего я не совершала.
Она посмотрела на меня, потом на Юру:
— Я просто… я думала…
— Вы думали так, как вам было выгодно, — я села рядом с Юрой. — И теперь я хочу услышать извинения. Настоящие.
Антонина Петровна молчала целую минуту. Сидела неподвижно, глядя куда-то в сторону. Наконец она посмотрела мне в глаза — быстро, украдкой — и отвела взгляд.
— Извини, — слово прозвучало так, будто его выдавливали клещами.
Она замолчала.
— Хорошо, — я кивнула. — Больше я не хочу слышать упреков про свадьбу. Это закрытая тема. Навсегда.
Свекровь собрала сумку, встала:
— Мне пора.
Она ушла. Дверь закрылась. Мы с Юрой остались сидеть рядом, не глядя друг на друга.
***
Прошло два месяца. Антонина Петровна больше не упоминала свадьбу. Но отношения между нами стали холоднее, чем были. Она приходила реже, разговаривала формально.
Юра пытался наладить мир, приглашал её на ужины, звал гулять вместе. Она соглашалась неохотно.
Мы взяли ипотеку и купили свою квартиру — двухкомнатную, в новом районе. Переезжали сами, без помощи родителей. Юра стал больше зарабатывать, его повысили до начальника участка. Я тоже получила прибавку.
Жизнь наладилась. Но я часто думаю о тех пяти годах. О том, как легко можно переписать чужую историю, если не защищать её. О том, как важно говорить правду, даже когда это неприятно. И о том, что молчание — это тоже выбор. Выбор, который может стоить очень дорого.
На прошлой неделе Антонина Петровна приходила к нам на обед. Принесла запеканку, спросила, как дела на работе. Мы сидели на кухне, ели, обсуждали ремонт в её подъезде. Никаких упреков про деньги. Никаких намеков на свадьбу.
Я закрыла за ней дверь. Юра мыл посуду.
— Нормально всё прошло, — сказал он.
— Да, — ответила я. — Нормально.
И это правда было нормально. Не так, как пять лет назад. Но я больше не чувствовала себя виноватой в том, чего не совершала.
— Кошелёк закрылся, Наталья Петровна. Ваш сын — не пароль, а я — не ваш персональный платёжный терминал в этой квартире.