Тест на беременность лежал в кармане домашнего халата и, казалось, мешал при каждом шаге. Я нащупала ребристый пластик пальцами, сделала глубокий вдох и зашла на кухню.
Паша сидел за ноутбуком, ссутулившись, будто провинившийся подросток. На экране светился сайт туроператора: пальмы, белый песок и ценник, от которого у меня аж ноги подкосились. Триста двадцать тысяч рублей.
— Паш, это что такое? — спросила я, ставя чайник на плиту. Руки мелко дрожали, и крышка противно звякнула.
Муж дернулся и быстро захлопнул ноутбук.
— А, это… Мама просто попросила посмотреть, что сейчас почем. У нее же юбилей через месяц, пятьдесят пять лет. Дата серьезная.
— Серьезная, — согласилась я, доставая чашки. — И кто гуляет на все деньги?
Паша почесал затылок — он всегда так делал, когда юлил и не хотел говорить правду.
— Ну… она на нас рассчитывает. Говорит, всю жизнь мечтала на океан посмотреть. Алиса, она же мать. Она меня на ноги ставила, ночей недосыпала…
— Паш, тормози. — Я повернулась к нему. — Мы на машину откладываем. У нас ипотека полбюджета сжирает. Какие триста тысяч?
— Я кредит оформлю, — быстро выпалил он, пряча взгляд. — Небольшой. За год раскидаем. Зато мама порадуется. Ты же знаешь, у нее здоровье пошаливает, ей расстраиваться вредно.
В прихожей зазвонил домофон. Я сразу поняла, кто это. У Элеоноры Борисовны был талант приходить именно тогда, когда речь заходила о ее кошельке.
Через минуту она уже заплывала в кухню. Свекровь выглядела замечательно для своих лет: прическа идеальная, ногти в порядке, взгляд свысока. Никакой больной женщины, про которую любил твердить Паша, я перед собой не видела.
— Фу, чем это у вас воняет? — вместо приветствия поморщилась она. — Опять дешевое мыло купили? Алиса, я же говорила: если экономишь на хозяйстве, значит, не любишь свой дом.
— Здравствуйте, Элеонора Борисовна. Это просто лимон, — сухо ответила я.
Она даже не дослушала и сразу насела на сына.
— Павлик, ну что? Забронировал? Мне соседка сказала, что цены растут каждую минуту. Если провороним, придется лететь в какой-нибудь гадюшник. Я такого позора не вынесу.
Паша виновато посмотрел на меня, потом на мать.
— Мам, мы тут прикидываем… Сумма-то приличная.
— И что? — брови свекрови поползли вверх. — Раз в жизни мать о подарке попросила! Я тебя растила, учила, последние копейки на репетиторов отдавала! Ты должен мне нормальную старость обеспечить. Или хочешь, чтобы я на праздник на грядках ковырялась?
Я молча достала из кармана тест и положила его на стол, прямо на журнал свекрови. Две четкие полоски.
— Паша, никакого кредита не будет, — сказала я спокойно. — У нас другие траты намечаются.
Муж уставился на тест. Он словно онемел, только глаза стали по пять копеек.
— Это… серьезно?
— Абсолютно. Два месяца уже.
На кухне стало тихо, только холодильник привычно гудел. Я ждала, что он обрадуется или хотя бы обнимет. Но первой рот открыла Элеонора Борисовна.
— И что дальше? — фыркнула она, даже не глядя на тест, будто на стол кинули грязную тряпку. — Обычное дело. Сейчас не каменный век, Алиса. Можно и подождать с этим.
— В смысле «подождать»? — я просто опешила.
— В прямом. Куда вам сейчас рожать? У Павлика на работе только все наладилось, ипотека на шее. А тут еще эти пеленки и вечный рев. Он же с катушек съедет, работать не сможет!
— Мам, ну ты чего… — пролепетал Паша.
— А того! — отбрила она. — Ты не готов. Вы оба не готовы. Внуки подождут, а мой юбилей — нет! Пятьдесят пять лет один раз празднуют. А родить можно и через пять лет, и через десять. Сейчас врачи из любой старухи молодую мать сделают.
Я посмотрела на мужа. Он сидел, втянув голову в плечи. Ему бы сейчас рявкнуть, на место ее поставить, за меня заступиться. Но он молчал. Переводил взгляд с матери на мой живот и не выдавил ни слова.
— Паша? — позвала я. — Ты тоже думаешь, что «внуки подождут»?
— Алис, ну… — он начал заикаться. — Мама дело говорит. Сейчас и правда момент хреновый. Денег нет. Может, реально… попозже? А сейчас маму отправим, она хоть нервничать перестанет…
Меня будто ледяным душем окатило. Словно свет выключили. Я увидела перед собой не мужа, а трусливого мальчишку, который готов своего ребенка предать, лишь бы мамочка не кричала.
— Ладно, — сказала я. Голос стал жестким. — Раз вы все решили, давайте посчитаем. Элеонора Борисовна, вы же комфорт любите?
— Люблю, — насторожилась она. — Имею право.
— Конечно. Паша, бери телефон, считай.
— Зачем?
— Считай, говорю! — гаркнула я так, что они оба подпрыгнули.
Паша начал тыкать в экран.
— Записывай. Зарплата у тебя сто десять тысяч. Без налогов. Правильно?
— Ну…
— Теперь минусуй. Мы разводимся. Завтра же иду подавать. Разведут нас не сразу, но деньги на ребенка ты будешь платить с завтрашнего дня. Это четверть зарплаты. Плюс, раз я работать не смогу, ты будешь содержать и меня, пока ребенку три года не исполнится. Суд назначит фиксированную сумму. С твоей зарплатой это будет прожиточный минимум, тысяч пятнадцать. В итоге: минус сорок с лишним тысяч. Остается семьдесят.
Элеонора Борисовна скривилась:
— Подумаешь! Семьдесят тысяч — нормальные деньги. Нам хватит. Он ко мне переедет.
— Погодите радоваться, — я усмехнулась. — Паша, пиши дальше. Квартира. Первые два миллиона давали мои родители. У меня все бумажки есть. Суд скажет, что эта часть только моя. Остальное — пополам. Но платить за нее ты будешь обязан, даже если съедешь к маме, пока мы ее не продадим. Это еще тридцать тысяч в месяц.
Паша побледнел, на лбу пот выступил.
— Семьдесят минус тридцать. Остается сорок тысяч.
— У него машина есть! — взвизгнула свекровь. — Продаст и долги закроет!
— Машина в кредите, Элеонора Борисовна. Он за нее сам платит. Еще пятнадцать тысяч в месяц. Итого: сорок минус пятнадцать. Остается двадцать пять тысяч рублей.
Я подошла к ней вплотную.
— Двадцать пять тысяч, Элеонора Борисовна. Это все, что останется вашему сыну на жизнь, на бензин, на еду и на ваши капризы. Ну и как, далеко вы улетите на эти копейки? До ближайшей дачи?
На кухне стало так тихо, что слышно было, как в коридоре часы тикают. Свекровь сидела пунцовая, глазами хлопает, а сказать ничего не может. Вся ее спесь мигом улетучилась, когда дело дошло до цифр.
Паша смотрел на телефон и не верил своим глазам. Математика — штука упрямая, ее слезами про давление не разжалобишь.
— Двадцать пять тысяч… — пробормотал он. — На это же даже поесть нормально не купишь.
— Вот именно, — кивнула я. — Будешь копейки считать, Паша. Будешь жить в своей старой комнате у мамы, спать на разваливающемся диване и слушать каждый день, какой ты неудачник. А я справлюсь. Родители подсобят, алименты будут приходить. Зато нервы трепать никто не будет.
— Ты… ты просто вымогательница! — прошипела свекровь. — Какая расчетливая дрянь! Паша, ты слышишь? Она тебя в угол загнала!
Паша медленно поднял голову. Он посмотрел на мать — лицо злое, перекошенное. Потом на меня — я просто стояла и ждала. И в конце концов он посмотрел на тест.
В его взгляде что-то поменялось. Страх куда-то делся.
— Мама, — сказал он негромко.
— Что «мама»? Собирайся, пошли отсюда! Пусть подавится своими хоромами!
— Нет, мам. — Паша захлопнул крышку ноутбука. — Никто никуда не идет. И океана не будет.
— Чего?! — Элеонора Борисовна аж поперхнулась. — Ты… ты матери отказываешь? Из-за нее?
— Я отказываю тебе ради своего ребенка. И ради себя тоже. Я не хочу до конца жизни пустые макароны есть. Мне семья нужна.
Он встал, подошел ко мне и крепко обнял.
— Прости меня, Алис. Голова не соображала. Просто… привык так.
Свекровь вскочила, стул с грохотом отлетел.
— Ах вот как?! Ну и живите в своем болоте! Ноги моей здесь не будет! И не надейся, — она ткнула пальцем в Пашу, — что я буду с этим ребенком возиться! Я для себя жить хочу!
Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что календарь со стены слетел.
Мы стояли на кухне. Паша уткнулся мне в плечо.
— Ты правда бы развелась? — спросил он тихо.
— Сразу же, — ответила я честно. — Я не позволю никому, даже твоей матери, решать за нас.
— Я понял. Все понял, Алис. Справимся. Машину закроем быстрее, я найду где еще заработать. А маме… купим мультиварку. Она все равно жаловалась, что старая барахлит.
Прошел год.
Наш сын, Мишка, родился вовремя, крепким и горластым. Паша оказался отличным отцом — сам встает по ночам, купает его и даже когти стричь никому не доверяет.
Элеонора Борисовна слово не сдержала — прибежала, как только поняла, что у нас все хорошо. Правда, теперь она заходит по расписанию: раз в две недели, заранее предупредив и не дольше чем на час. Пытается ворчать, учит нас жить, но Паша теперь только улыбается:
— Мам, мы сами разберемся. Тебе такси заказать или на автобусе?
На юбилей она так никуда и не поехала. Обиделась на всех подруг, переругалась с соседями и теперь строит из себя несчастную брошенную мать. Но недавно я видела, как она потихоньку от сына сунула в коляску к Мишке вязаные носки. Колючие, ярко-зеленые, но зато теплые.
Видимо, даже у самых вредных людей сердце иногда оттаивает. Главное — не подпускать их близко к семейным делам.
Тихая невестка сказала «нет»