Открывай, приживалка! Я знаю, ты дома!
Я замерла у двери, узнав этот голос. Пятнадцать лет не слышала. И вот — снова.
Свекровь стояла на пороге с двумя огромными сумками. Постаревшая, сгорбленная, но с тем же надменным прищуром.
— Пустишь или как? — она без приглашения протиснулась в квартиру. — Мне деваться некуда.
Я молча отошла в сторону. Сумки грохнулись на пол.
Вернёмся на пятнадцать лет назад. Я была молодой женой Максима, жили в его однокомнатной квартире, которую он снимал. Валентина Петровна — его мать — владела трёхкомнатной квартирой в центре. Но нам с сыном там не было места.
— Вы молодые, вам и в однушке хорошо — отрезала она на нашей свадьбе. — А мне простор нужен.
Простор ей был нужен для бесконечных посиделок с подругами и хранения коллекции фарфоровых статуэток. Когда я забеременела, попросила хотя бы на первое время пустить нас к ней — Максим тогда потерял работу, мы едва справлялись с арендой.
— Нашла халяву? — фыркнула свекровь. — Я в твоём возрасте сама двоих подняла, без нытья. Устраивайся как знаешь, приживалка.
Это слово стало её любимым. «Приживалка» — когда я просила занять денег на детское питание. «Приживалка» — когда звала на день рождения внука. «Приживалка» — даже когда Максим сам, без меня, пытался поговорить с матерью о помощи.
— Зачем ты на ней женился? Руки-крюки, ничего не умеет. Вечно с протянутой рукой.
Я перестала просить. Нашла работу сразу после декрета, ночами подрабатывала удалённо. Мы с Максимом выкарабкались — купили свою двушку, правда, в новостройке на окраине. Но своя.
Валентина Петровна на новоселье явилась с дешёвым тортом и кислой миной.
— Ну, панелька панелькой — оглядела стены. — Зато хоть не на съёмной.
Потом Максим получил повышение. Мы стали жить спокойнее. Свекровь звонила только по праздникам — формально поздравить, напомнить, что внука к ней не привозим. Хотя сама никогда не приглашала.
Я не держала зла. Просто отпустила. Строила свою жизнь — без её участия и без ожидания тепла.
А потом всё рухнуло за один вечер.
Максим пришёл бледный, сел на кухне и выложил:
— Я ухожу. Встретил другую.
Я словно в пустоту провалилась. Пятнадцать лет брака. Сын-подросток. Общий быт, планы, мечты.
— Кто она?
— Неважно. Я хочу начать сначала. Прости.
Он ушёл через неделю. Забрал вещи, оставил половину денег на счету и пропал. Сын замкнулся, я металась между работой и попытками склеить то, что уже не склеивалось.
Валентина Петровна позвонила через месяц.
— Ну что, приживалка, добилась своего? Сына от меня оторвала совсем!
Оказалось, Максим и с ней связь прервал. Новая пассия его была на двадцать лет моложе, жила в другом городе. Переехал к ней.
— Это всё ты виновата! — кричала свекровь в трубку. — Не смогла мужика удержать!
Я молча положила трубку.
Прошло пятнадцать. Я научилась жить одна. Сын поступил в колледж, подрабатывал курьером. Я получила повышение на работе. Мы справлялись.
И вот — она на пороге.
— Что случилось, Валентина Петровна? — я проводила её на кухню.
Она сидела, сгорбившись, теребила край платка.
— Квартиру потеряла — выдавила, наконец. — Мошенники. Переоформили на себя. Я даже не поняла как — подписывала какие-то бумаги, думала, коммуналку оплачиваю…
Я похолодела.
— Вы в полицию обращались?
— Обращалась. Говорят, дело тёмное, ничего не докажешь. Я же сама подпись ставила. — Она подняла на меня глаза — впервые без презрения, только страх и усталость. — Мне жить негде. Подруги отказали — у всех свои проблемы. Максим трубку не берёт.
Я молчала. В голове проносились все эти пятнадцать лет. «Приживалка». Отказ в помощи. Унижения. Одиночество.
— А я тебе… всегда… — она запнулась. — Я понимаю, что плохо с тобой поступала. Но ты же… ты ведь добрая. Все всегда говорили.
Добрая. Значит, должна простить и приютить? Забыть всё?
— Я тебя не прошу насовсем — она заговорила быстрее. — Я пенсию получаю, буду деньги отдавать. Только крышу над головой. Найду комнату какую-нибудь — сразу съеду.
Я встала, налила чай. Села напротив.
— Валентина Петровна, вы пятнадцать лет называли меня приживалкой. Отказывали в помощи, когда мы с Максимом едва концы с концами сводили. Отвернулись от внука.
Она сжалась.
— Я… я была дурой. Гордыней своей глупой…
— Вы не помогли мне тогда. Почему я должна помочь сейчас?
Тишина повисла тяжёлая. Свекровь молчала, уставившись в чашку. Я ждала. Внутри всё кипело — обида, злость, жалость, усталость.
— Я бы на твоём месте… отказала — прошептала она. — Я бы не простила. Ты права.
Она начала подниматься, собирая свои сумки дрожащими руками.
И вдруг я увидела — не свекровь-тиран, не Валентину Петровну с её колкостями. А старую, беспомощную женщину, которая осталась одна. Как я два года назад. Только у меня были силы выкарабкаться. А у неё?
— Сядьте — сказала я. — Никуда вы не пойдёте.
Она замерла.
— Комната у сына освободилась — он съехал к однокурснику. Временно поживёте там. С условиями: половину коммуналки и продукты — за ваш счёт. Уборка за собой сами. И никаких оскорблений в мой адрес. Ни одного.
Свекровь кивнула, по её лицу потекли слёзы.
— Спасибо. Я… я не знаю, как…
— Молчите просто — я отвернулась к окну. — Мне не нужны слова.
Она живёт у нас уже полгода. Нашла подработку — вяжет на заказ игрушки, продаёт через интернет. Я помогла ей освоить компьютер. Деньги на коммуналку приносит исправно, даже готовит иногда — борщи, пироги.
Слово «приживалка» больше не звучит.
Недавно она робко спросила:
— Можно я внуку шапку свяжу? Зима скоро.
Я разрешила.
Простила ли я её? Не знаю. Это слишком громкое слово. Просто поняла: месть не греет. Злость не возвращает потерянное. А доброта — она не слабость. Это выбор.
Выбор быть лучше, чем те, кто причинил боль.
А вы смогли бы приютить человека, который годами вас унижал, окажись он в беде?
Я не предполагал, что новые мотоциклы «Урал» пользуются спросом в Техасе, а потому решил разобраться, за что люди готовы платить 2-4 млн