Квартиру я покупала не для того, чтобы твоя семья тут хозяйничала, — прошипела жена

Пять лет. Пять лет жёсткой экономии, двух работ, ни одного отпуска. Пять лет обедов из контейнера, принесённого из дома, потому что столовая — лишние траты. Пять лет одних и тех же зимних сапог, которые она относила в ремонт четырежды. Пять лет без кино, без кафе, без новых платьев. Всё ради этих пятидесяти двух квадратных метров на третьем этаже панельной девятиэтажки.

Когда Галина впервые переступила порог своей — своей! — квартиры с ключами в руке, она расплакалась прямо в пустой прихожей. Здесь пахло побелкой и новыми обоями. Здесь не было ничего, кроме голых стен. Но это было её место. Её крепость. Её доказательство того, что она справилась.

Родители Галины погибли в аварии, когда дочери исполнилось двадцать три. Осталась только бабушкина однушка в райцентре, которую пришлось продать, чтобы закрыть кредит отца.

В новой квартире Галина поклялась себе — больше никогда не зависеть ни от кого. Никаких съёмных углов, никаких добрых знакомых, которые пускают пожить. Только своё.

С Владимиром познакомились на дне рождения общей знакомой. Высокий, с широкими плечами и неторопливой улыбкой, он показался Галине надёжным. Работал мастером на мебельной фабрике, получал шестьдесят тысяч, не пил, не буянил. Ухаживал красиво — цветы, прогулки, разговоры до полуночи. Через год сделал предложение.

Галя согласилась. Ей было тридцать два, Владимиру — тридцать восемь. Оба понимали, чего хотят от жизни. Или так казалось Галине.

Свадьбу сыграли скромную — расписались, посидели в ресторане с родственниками мужа и несколькими подругами Галины. Владимир переехал в её квартиру. Своего жилья у мужа не было — до свадьбы снимал комнату. Галя не возражала. Квартира была просторной, места хватало.

Первые месяцы прошли тихо и счастливо. Владимир оказался неплохим хозяином — чинил краны, собирал мебель, выносил мусор без напоминаний. Галина готовила ужины, обустраивала гнёздышко, покупала мелочи для дома. Казалось, жизнь наконец-то наладилась.

Потом начались визиты.

Свекровь Лариса Николаевна появилась в первое же воскресенье после свадьбы. Невысокая полная женщина шестидесяти двух лет с химической завивкой и громким голосом. Привезла банку солёных огурцов и три часа сидела на кухне, рассказывая о своих болезнях и жалуясь на невнимательных врачей. Галина улыбалась, кивала, подливала чай. Всё нормально, это же мать мужа, нужно наладить отношения.

Через неделю Лариса Николаевна приехала снова. На этот раз с большим пакетом.

— Вот, привезла вам занавески, — свекровь вытащила из пакета рулон ткани в крупный бордовый цветок. — А то ваши совсем безвкусные. Серые какие-то, мрачные. В доме должно быть весело.

Галина посмотрела на свои шторы — светло-серые, однотонные, из хорошей плотной ткани. Выбирала их полгода назад, специально ездила в мебельный центр на другой конец города.

— Спасибо, Лариса Николаевна, но мне нравятся мои шторы, — попыталась возразить Галина.

— Ой, да брось, — свекровь отмахнулась. — Молодая ещё, вкуса нет. Володя, помоги матери повесить занавески.

Владимир пожал плечами и полез за стремянкой. Галина стояла посреди гостиной, не зная, что сказать. Ссориться со свекровью в первый месяц замужества не хотелось. Промолчала.

Бордовые цветы повисли на окнах и превратили комнату во что-то среднее между деревенской избой и похоронным бюро. Галина ненавидела эти занавески всей душой, но снять их не решалась — Владимир обидится, скажет, что жена не уважает его мать.

Потом появилась Надежда.

Золовке было двадцать восемь, она работала продавцом в супермаркете и жила с родителями. Незамужняя, бойкая, с привычкой говорить без умолку и считать чужое своим. Надежда приезжала в гости почти каждые выходные, иногда среди недели. Засиживалась допоздна, оставалась ночевать.

Сначала Галя не обращала внимания на мелочи. Подумаешь, сестра мужа осталась на ночь — что такого? Но постепенно мелочи превратились в систему.

Однажды Галина не нашла свою новую помаду. Искала везде — в сумке, в ящике комода, в ванной. Через неделю увидела эту помаду на губах Надежды.

— Ой, я взяла у тебя, — небрежно бросила золовка. — Красивый цвет. Ты же не против?

Галина была против. Очень. Но опять промолчала.

В следующий раз пропало платье. Синее, шёлковое, которое Галина купила себе на юбилей фирмы. Нашла его в сумке Надежды — та собиралась на вечеринку и решила, что невестке не жалко.

— Надя, это моё платье, — Галина старалась говорить спокойно.

— Да знаю. Я верну после вечеринки. Мы же теперь семья, — золовка улыбнулась так, будто объяснила очевидную истину.

Владимир снова пожал плечами.

— Ну что ты как маленькая, Галя. Надька же не навсегда берёт. Отдаст.

Не отдала. Платье вернулось через месяц с пятном на подоле и растянутым воротом. Галина выкинула его.

Семья мужа обживала её квартиру медленно, но уверенно. Свёкор Николай Петрович — грузный мужчина шестидесяти пяти лет с седыми усами и привычкой курить в подъезде — стал заглядывать на чай. Потом на обед. Потом на целые выходные.

Родители Владимира жили в соседнем городе, в двух часах езды на электричке. У них была своя двухкомнатная квартира, дача, машина. Жили не бедно. Но почему-то тянулись к сыну и невестке, будто там раздавали бесплатный хлеб.

Галина чувствовала, как теряет контроль над собственным домом. Свекровь переставляла вещи на кухне, жаловалась, что специи стоят не в том шкафчике. Золовка рылась в гардеробе, примеряя одежду Галины. Свёкор включал телевизор на полную громкость и смотрел футбол, пока хозяйка пыталась работать с документами в соседней комнате.

А Владимир не видел в этом ничего плохого.

— Это моя семья, Галя. Привыкай.

Галина привыкала. Стискивала зубы, улыбалась, варила борщи на пять человек вместо двоих. Убирала квартиру после каждого визита родни — грязные следы в прихожей, крошки на диване, жирные пятна на плите.

Но всё имеет предел.

В ту пятницу Галина возвращалась домой с особенной усталостью. На работе был квартальный отчёт, в цветочном — большой заказ на свадьбу. Ноги подкашивались, в висках стучало. Хотелось одного — лечь на свой любимый диван, укрыться пледом и ни о чём не думать.

Поднялась на третий этаж, достала ключи. Открыла дверь — и замерла.

Прихожая была завалена вещами. Два огромных чемодана, три клетчатых баула, несколько пакетов. Мужские ботинки сорок пятого размера, которые Галина видела впервые. Кроссовки, шлёпанцы, какая-то спортивная сумка.

Сердце пропустило удар.

Галина шагнула внутрь, протиснулась между чемоданами. Из гостиной доносился звук телевизора — какой-то боевик с пальбой и взрывами. На кухне гремела посуда и слышались женские голоса.

В гостиной на её любимом диване — том самом, который Галина покупала три месяца, откладывая по чуть-чуть с каждой зарплаты — развалился молодой мужчина. Лет тридцати, крепкий, с короткой стрижкой и наглым выражением лица. Он смотрел телевизор, закинув ноги на подлокотник, и жевал печенье. Её печенье, овсяное, которое Галина покупала себе в качестве редкого лакомства.

Борис. Младший брат Владимира. Галина видела его дважды — на свадьбе и на дне рождения свекрови. Оба раза мельком, пару слов перекинули и разошлись.

— О, привет, — Борис даже не повернул голову. — Печеньки вкусные у тебя.

Галина не ответила. Прошла к лоджии, откуда доносились мужские голоса.

Николай Петрович и Владимир стояли у окна, что-то обсуждая. Свёкор размахивал руками, показывая на стены.

— Вот тут полку повесим, тут верстак поставим. Места хватит. Нормальная мастерская получится.

— Да, отец, отличная идея, — Владимир кивал. — И инструменты привезёшь, и работать сможешь. Удобно.

Галина стояла в дверях, не веря своим ушам. Мастерская. На её лоджии. Которую она с таким трудом обустраивала — поставила кресло, столик, цветы в горшках. Её маленький уголок для отдыха.

— Добрый вечер, — произнесла Галина.

Мужчины обернулись. Владимир виновато отвёл глаза. Николай Петрович кивнул как ни в чём не бывало.

— А, пришла. Хорошо. Сейчас поужинаем все вместе.

На кухне хозяйничали Лариса Николаевна и Надежда. Свекровь что-то помешивала в большой кастрюле, золовка рылась в холодильнике.

— О, Галина, — Надежда вытащила из холодильника банку солёных огурцов. — А почему сыра так мало? На всех не хватит.

— Потому что я покупала на двоих, — Галина почувствовала, как в горле застревает тугой комок.

— Ну теперь-то покупай больше, — Надежда пожала плечами. — Борька один целую головку умять может.

— Что здесь происходит? — Галина повернулась к свекрови.

Лариса Николаевна вытерла руки о полотенце и посмотрела на невестку сверху вниз. Хотя была ниже ростом, но этот взгляд — снисходительный, хозяйский — Галина ненавидела больше всего.

— Бориске негде жить. С женой развёлся, квартиру ей оставил. Благородный мальчик, не стал делить, — свекровь вздохнула с театральным трагизмом. — Поживёт у вас полгодика, пока не найдёт что-нибудь.

— Полгода? — голос Галины дрогнул.

— Ну а что такого? Места полно. В зале диван раздвигается, вполне себе спальное место.

— В зале мы с Владимиром телевизор смотрим по вечерам.

— Ну будете все вместе смотреть, — Лариса Николаевна отмахнулась. — Семья же.

Галина вышла из кухни. В гостиной Борис переключил канал и теперь смотрел какое-то шоу со смехом за кадром. Упаковка печенья валялась на полу пустая.

Это мой дом, стучало в голове Галины. Мой. Который я покупала пять лет. На который горбатилась на двух работах. Мой.

Владимир появился из лоджии, подошёл к жене. Лицо виноватое, глаза бегают.

— Галя, ты пойми, Бориске правда некуда деться. Ну не на улице же ему ночевать.

— Почему он не снимет квартиру?

— Денег нет. С работы уволили, новую ищет. Как только найдёт — сразу съедет.

— А родители? У них двухкомнатная квартира.

— Там тесно. И мама с ним ругается постоянно.

— А у нас значит не тесно?

Владимир развёл руками.

— Ну что ты как маленькая. Временно же.

Голос Ларисы Николаевны донёсся из гостиной:

— Галина! Приготовь постельное и полотенце для Бори. И кресло надо убрать мешается.

Кресло. Мягкое, глубокое, с бархатной обивкой цвета топлёного молока. Галина покупала его на свой первый день рождения в этой квартире. Сама себе подарок. Сидела в нём по вечерам, читала книги, пила чай. Это было её любимое место.

Свекровь уже стояла рядом с креслом, критически его осматривая.

— Громоздкое какое. Куда его деть? Может, на лоджию вынести?

Что-то лопнуло внутри Галины. Не сломалось — именно лопнуло, как натянутая струна. Пять лет экономии. Одна работа, вторая работа. Ни одного отпуска. Обеды из контейнеров. Старые сапоги, которые латала четыре раза. И вот эта женщина — чужая, по сути, женщина — распоряжается в её доме, выбрасывает её вещи, поселяет своего сына.

— Нет, — произнесла Галина.

— Что нет? — Лариса Николаевна нахмурилась.

— Кресло останется на месте. И Борис здесь жить не будет.

В гостиной стало тихо. Борис отвлёкся от телевизора, повернул голову. Надежда выглянула из кухни. Николай Петрович вышел с лоджии.

— Галина, ты что себе позволяешь? — голос свекрови стал ледяным. — Борис — брат твоего мужа. Семья.

— Это мой дом, — Галина посмотрела Ларисе Николаевне в глаза. — Я его купила. На свои деньги. И я решаю, кто здесь будет жить.

— Володя! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, что твоя жена несёт?

Владимир переминался с ноги на ногу.

— Галя, ну хватит уже. Давай без скандала.

— Без скандала? — Галина почувствовала, как голос начинает дрожать. — Я прихожу домой, а тут целое нашествие. Никто меня не спросил, не предупредил. Просто поставили перед фактом — живи теперь с толпой народа.

— Толпой? — Лариса Николаевна театрально схватилась за сердце. — Она родню мужа толпой называет! Слышите?

— Я называю вещи своими именами, — Галина отступила к двери. — Владимир, нам нужно поговорить. Наедине.

Муж нехотя вышел в коридор. Галина прикрыла за ним дверь, хотя понимала — всё равно подслушают.

— Квартиру я покупала не для того, чтобы твоя семья тут хозяйничала, — прошипела Галина. Голос срывался, но останавливаться она не собиралась. — Пять лет, Володя. Пять лет я откладывала каждую копейку. Работала как проклятая. Ни одного отпуска, понимаешь? Ни одного!

— Галя, я понимаю, но…

— Ничего ты не понимаешь! — Галина не дала мужу договорить. — Твоя мать переставляет мою мебель, развешивает свои уродские занавески. Твоя сестра ворует мои вещи. Твой отец собирается устроить мастерскую на моей лоджии. А теперь ещё и твой брат будет полгода валяться на моём диване?

— Не ворует, а берёт попользоваться…

— Без разрешения! Это называется воровство!

— Галина! — дверь распахнулась, и в коридор выплыла Лариса Николаевна. Лицо красное, глаза мечут молнии. — Я всё слышала! Как ты смеешь так говорить о моих детях?

— Я говорю правду!

— Правду?! — свекровь подступила ближе. — Это благодарность за всё, что мы для вас сделали? Я ей занавески подарила, огурцы свои вожу, пирожки пеку! А она!..

— Я не просила ваших занавесок! — Галина отступила к входной двери. — Не просила огурцов! Я хочу жить в своём доме спокойно, без толпы родственников!

— Толпа! Опять толпа! — Лариса Николаевна заламывала руки. — Вова, ты слышишь? Твоя жена нас ненавидит!

Из гостиной вышел Борис. За ним Надежда и Николай Петрович. Вся семья собралась в тесном коридоре, и Галина вдруг почувствовала себя загнанной в угол.

— Слышь, ты чего разоралась? — Борис скрестил руки на груди. — Я же временно. Найду работу — съеду.

— Твои проблемы меня не касаются, — отрезала Галина.

— Ты чего такая злая? Вова, у тебя жена вообще нормальная?

— Не лезь, Боря, — Владимир поморщился.

— Как не лезь? Она меня выгоняет! Среди ночи! Куда я пойду?

— Сейчас семь вечера, — холодно поправила Галина. — До ночи далеко.

— Бессердечная! — Лариса Николаевна прижала ладонь к груди. — Сына моего младшенького на улицу гонит! Володя, как ты можешь такое терпеть?

— Мама, успокойся, — Владимир попытался взять мать под руку.

— Не успокоюсь! Я знала, что она змея! С первого дня знала! Меркантильная девица, которая делит всё на моё и твоё!

Галина стиснула кулаки.

— Это моя квартира. Только моя. По документам.

— И что теперь? — Владимир резко повернулся к жене. — Тыкать меня этим будешь? Что я нищеброд какой-то?

— Я этого не говорила.

— Но подразумеваешь! — голос мужа сорвался на крик. — Всё время подразумеваешь! Мой дом, моя квартира, моя мебель! А я тут кто? Приживальщик?

— Ты мой муж. Но твоя семья…

— Моя семья — это святое! — Владимир шагнул к Галине, лицо перекосилось от злости. — И если ты не можешь это принять — какого чёрта ты вообще за меня выходила?

— Потому что любила тебя! Тебя, а не твою семью!

— Одно от другого не отделяется!

— Правильно, сынок! — Лариса Николаевна подлила масла в огонь. — Кто мать не уважает, тот и мужа уважать не будет!

— Мама, помолчи, — огрызнулся Владимир, но тут же снова накинулся на жену: — Ты меркантильная, Галя. Всё считаешь, всё делишь. Копейки свои трясёшь.

— Эти копейки дали тебе крышу над головой, — Галина сама не узнала свой голос.

— Вот! Вот! Слышите? — Владимир обернулся к родне. — Попрекает! Куском хлеба попрекает!

— Я не попрекаю. Я констатирую факт.

— Да пошла ты со своими фактами!

Галина отшатнулась. Муж никогда раньше не разговаривал с ней так. Никогда не кричал, не оскорблял. Но сейчас его будто подменили. Рядом с матерью, сестрой, братом и отцом он превратился в чужого человека.

— Бессовестная! — не унималась Лариса Николаевна. — Чёрствая! Деньги ей дороже семьи!

— Это я бессовестная, — тихо сказала Галина. — Приходите в чужой дом и командуете как у себя.

— Чужой?! Это дом моего сына!

— Нет. Это мой дом. Владимир здесь живёт, потому что он мой муж. Но квартира моя.

— Ах ты… — Лариса Николаевна задохнулась от возмущения.

— Да хватит уже! — Надежда влезла в разговор. — Галя, не строй из себя! Думаешь, без тебя Вова пропадёт? Да любая нормальная баба счастлива будет с ним жить!

— Так пусть и живёт с другой. Только не в моей квартире.

— Ты что несёшь? — Владимир побелел. — Ты мне угрожаешь?

— Я говорю то, что думаю. Впервые за два года.

— Два года она терпела! — Лариса Николаевна всплеснула руками. — Мученица нашлась!

— А что, неправда? — Галина почувствовала, как страх уступает место злости. — Ваши визиты каждые выходные, ваши советы, ваши придирки. Шторы безвкусные, суп недосолен, пол плохо вымыт. Я два года это слушаю и молчу.

— Потому что я правду говорю!

— Вы говорите гадости. Потому что привыкли командовать и не терпите, когда кто-то живёт по-своему.

— Володя! — свекровь повернулась к сыну. — Ты будешь это слушать?!

— Галина, извинись перед матерью, — глухо произнёс Владимир.

— Не буду.

— Извинись!

— Нет.

Николай Петрович, который всё это время молча наблюдал за скандалом, вдруг вмешался:

— Да что тут извиняться! Баба зарвалась, её учить надо! Вова, ты мужик или кто? Покажи, кто в доме хозяин!

— Хозяйка в этом доме — я, — отчеканила Галина. — И я прошу вас всех уйти.

— Что?! — хором воскликнули свекровь и золовка.

— Уйти. Сейчас. Забрать вещи и уйти.

— Борис никуда не уйдёт! — Лариса Николаевна встала перед сыном, будто защищая. — Ему негде жить!

— Это не моя проблема.

— Как ты можешь так говорить?! У тебя сердце есть?!

— Есть. Но оно устало терпеть вашу наглость.

Николай Петрович побагровел. Широким жестом развёл руки и случайно смахнул с полки в прихожей фарфоровую статуэтку. Балерина — тонкая, изящная, с поднятыми руками — полетела на пол и разбилась с тонким звоном.

Галина замерла.

Эта статуэтка принадлежала её матери. Единственная вещь, которая осталась от родителей после их гибели. Мама держала балерину на комоде в спальне, говорила, что её подарил отец на первую годовщину свадьбы. Когда родителей не стало, Галина забрала статуэтку себе. Поставила на полку в прихожей, чтобы видеть каждый день, приходя домой.

Теперь балерина лежала на полу осколками.

— Ой, — только и сказал Николай Петрович.

Галина медленно присела, подобрала самый крупный осколок — голову балерины с тонкой шеей. Пальцы дрожали.

— Да ладно тебе, — Надежда фыркнула. — Подумаешь, безделушка какая-то. В магазине новую купишь.

Галина подняла голову и посмотрела на золовку. Потом на свекровь. На свёкра. На Бориса. На Владимира.

— Вон, — произнесла Галина.

— Что? — не поняла Лариса Николаевна.

— Вон из моего дома. Все. Сейчас.

Голос Галины изменился. Не стал громче — наоборот, стал тише. Но в нём появилось что-то, от чего Надежда попятилась.

— Галя, ты чего, — начал Владимир.

— Собирай вещи брата и выметайтесь.

— Да ты совсем…

Галина не дослушала. Развернулась, прошла в гостиную. Схватила один из чемоданов Бориса, потащила к входной двери.

— Эй! — Борис соскочил с дивана. — Это мои вещи!

— Именно. Забирай и уходи.

— Да я никуда не пойду!

Галина открыла входную дверь и вытолкнула чемодан на лестничную площадку. Вернулась за вторым.

— Володька! — заорал Борис. — Уйми свою бабу!

— Галина, прекрати! — Владимир схватил жену за руку.

Галина вырвалась.

— Не трогай меня. Если через пять минут ваши вещи не окажутся за дверью, я вызываю полицию. Вы находитесь в моей квартире без моего разрешения.

— Я твой муж!

— Ты — да. Но твоя семья — они здесь не прописаны, не проживают, их визит мне не нужен.

— Да как ты смеешь! — Лариса Николаевна ринулась к невестке, но Николай Петрович её удержал.

— Лара, подожди.

— Что подожди?! Она нас выгоняет!

— Да. Выгоняю, — подтвердила Галина. — И если вы не уйдёте сами, вас выведет полиция.

— Блефует, — хмыкнул Борис. — Не посмеет.

Галина достала из кармана телефон. Набрала номер.

— Добрый вечер, полиция? Мне нужна помощь. В мою квартиру без моего разрешения вселились люди и отказываются уходить.

— Галя! — Владимир рванулся к жене, но та отступила в угол.

— Да, поняла… Спасибо, ждём.

Она нажала отбой и посмотрела на оторопевшую родню.

— Наряд будет через пятнадцать минут. Советую успеть уйти до их приезда.

— Ты свихнулась, — выдохнула Надежда.

— Нет. Впервые за два года я в своём уме.

Лариса Николаевна открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Николай Петрович взял её за локоть.

— Идём, Лариса. Нечего тут унижаться.

— Но Боря!..

— Боря взрослый мужик. Сам разберётся.

Борис стоял посреди прихожей, растерянный и злой. Галина указала на его вещи.

— Забирай. И больше не приходи.

— Ну знаешь…

— Знаю. Три минуты.

Лариса Николаевна, бормоча проклятья, вышла на лестницу. Николай Петрович последовал за ней. Надежда схватила свою сумку — ту самую, в которой Галина однажды нашла своё платье — и выскочила следом, хлопнув дверью.

Борис медленно, с показной ленцой, собрал свои баулы. На пороге обернулся.

— Зря ты так, — бросил Борис. — Володька, да брось ты её. Найдёшь себе нормальную.

Владимир молчал. Стоял у стены и смотрел на жену так, будто видел впервые.

— Я спрашиваю последний раз, — Галина повернулась к мужу. — Ты остаёшься или уходишь с ними?

— Ты серьёзно? — голос Владимира охрип.

— Абсолютно.

— После всего, что ты наговорила моей семье?

— После всего, что твоя семья сделала мне за два года.

Владимир помолчал. Потом сжал челюсти.

— Знаешь что? Ты права. Тебе действительно лучше одной.

Галина не ответила. Муж схватил куртку с вешалки, сунул ноги в ботинки.

— Вещи заберу завтра.

— Как хочешь.

Владимир вышел. Дверь закрылась.

Галина осталась стоять в прихожей. Вокруг — осколки маминой статуэтки. На стенах — бордовые занавески свекрови. В воздухе — запах чужих людей, чужой еды, чужих голосов.

Руки дрожали. Колени подкашивались. Но внутри — странное, незнакомое ощущение. Будто вынырнула из-под воды после долгого погружения.

Галина закрыла дверь на щеколду. Прошла в гостиную, взяла телефон. Открыла поиск, набрала: мастер по замене замков срочно.

Первый же результат — круглосуточная служба. Позвонила.

— Добрый вечер, мне нужно срочно поменять замки в квартире… Да, сегодня… Да, готова заплатить за срочность… Через сорок минут? Отлично, жду.

Галина положила телефон на пол рядом с собой. Посидела ещё минуту, глядя в потолок. Потом встала, прошла в гостиную.

Первым делом сняла с окон бордовые занавески. Скомкала их в большой пакет для мусора. Вынесла на лестничную площадку.

Вернулась. Открыла окна. Впустила в квартиру холодный вечерний воздух.

Постояла у подоконника, глядя на город внизу. Огни, машины, люди. Обычная пятница, обычный вечер. Мир не рухнул. Не провалился в тартарары. Просто стал немного другим.

Через сорок минут приехал мастер — молчаливый мужчина средних лет с чемоданчиком инструментов. Работал быстро, не задавал вопросов. Через час протянул Галине два новых ключа.

— Спасибо, — Галина заплатила и закрыла за мастером дверь.

Новый замок щёлкнул непривычно, но приятно. Как точка в конце предложения.

Галина прошла по квартире. Убрала со стола грязную посуду, которую оставили незваные гости. Выбросила пустую упаковку из-под своего печенья. Вымыла пол в прихожей — там, где стояли чужие чемоданы.

Потом вернулась к осколкам статуэтки. Аккуратно собрала их, сложила в коробочку. Может, когда-нибудь найдёт мастера, который склеит. А может, и нет. Но выбрасывать не будет. Это последнее, что осталось от мамы.

Ближе к полуночи Галина легла в постель. Одна. Впервые за два года — одна.

Странно, но страха не было. Ни сожаления, ни паники. Только усталость — глубокая, тяжёлая, какая бывает после долгой болезни.

Телефон ожил. Звонки, сообщения. Галина отключила звук и положила его экраном вниз.

Закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Нужно будет решать вопрос с Владимиром — забирать ли ему вещи, оформлять ли развод. Но это всё завтра. А сейчас — только тишина. Только её квартира. Только её жизнь.

Галина открыла глаза и посмотрела в потолок. Тот же белый потолок, что и всегда. Те же стены. Те же пятьдесят два квадратных метра, за которые она отдала пять лет жизни.

Но теперь это снова было её. Только её. И это стоило любых потерь.