Свекровь уже клеила новые обои в моей спальне, не догадываясь, чей номер набрал мой «тихий» отец

— Да не тяни ты резину, Ирка! Такси простаивает, у меня каждая минута — деньги.

Стас пнул ногой мой чемодан. Молния, которая и так держалась на честном слове, лопнула с противным звуком, похожим на хруст сустава. Из нутра сумки вывалился рукав моего старого пуховика и плюшевый заяц трехлетнего сына.

Я стояла в коридоре, чувствуя, как по спине течет холодный пот, хотя в квартире было душно. Пахло от мужа дурно — кислым, вчерашним духом, который не перебивала даже мятная жвачка.

— Стас, куда я пойду? На дворе ноябрь, вечер… — голос предательски дрожал. — Антошка только уснул.

— Проснется в машине, не барин. — Стас прислонился плечом к косяку, демонстративно глядя в телефон. — Квартира, по документам, на маму оформлена. Ты здесь — никто, прописана у папаши своего. Вот к нему и шагайте. Мне личная жизнь нужна, а не твое кислое лицо и вечные сопли мелкого.

Из нашей спальни — теперь уже бывшей — донесся характерный влажный шлеп. Следом — звук разглаживания бумаги жесткой щеткой. Ш-ших, ш-ших.

Дверь распахнулась. Лидия Сергеевна вышла в коридор, вытирая руки о тряпку. На голове — косынка, халат в пятнах клейстера. Она окинула меня взглядом, каким обычно смотрят на незванного гостя.

— Ты еще здесь? — ее бас заполнил тесную прихожую. — Стасик, ну сколько можно? Мне кровать двигать надо. Завтра грузчики привезут мой гарнитур «Людовик», а тут этот хлам.

Она пнула зайца, валяющегося на полу.

— Лидия Сергеевна, имейте совесть, — тихо сказала я, поднимая игрушку. — Это же внук ваш.

— Внук — это когда от нормальной женщины, — отрезала свекровь. — А от тебя одни убытки. Стас вон, молодым начальником стал, ему статус нужен, представительная жена. Кристиночка из планового отдела — вот это партия. А ты? Серая мышь. Все, давай, на выход. Свекровь уже клеила новые обои в моей спальне, не догадываясь, чей номер набрал мой «тихий» отец, так что не мешай людям обустраиваться.

— Машину отдай, — я посмотрела на мужа. — «Шкода» моя. Куплена до брака, на наследство от бабушки.

Стас хмыкнул, не отрываясь от экрана.

— Ключи у Кристины. Ей нужнее, она меня на работу возит. А ты на автобусе покатаешься, полезно для фигуры. И вообще, рот закрой, пока я добрый. А то щас позвоню куда следует, скажу, что ты ребенка обижаешь. Опека быстро прилетит.

Он шагнул ко мне, схватил за локоть — грубо, резко — и вытолкал на лестничную площадку. Чемодан полетел следом, гулко ударившись о бетонный пол. Дверь захлопнулась, лязгнул замок — два оборота, контрольный.

Я осталась стоять в полумраке подъезда, где пахло сыростью и старой штукатуркой, прижимая к себе перепуганного, сонного Антона.

У отца в «хрущевке» на окраине всегда пахло одним и тем же: старыми книгами, пылью и резкими каплями. Здесь время словно застыло в начале двухтысячных: ковер на стене, пузатый телевизор, который показывал только федеральные каналы, и тишина, от которой звенело в ушах.

Павел Константинович открыл дверь сразу, будто стоял под ней. Он был в своей вечной растянутой кофте и стоптанных тапках. Увидев нас с чемоданом, он ничего не спросил. Просто молча забрал Антона на руки и кивнул в сторону кухни.

Через час, когда сын, напившись чая с сушками, уснул на старом диване, отец сел напротив меня.

— Рассказывай, Ира.

Я держала кружку обеими руками, пытаясь согреться, хотя в кухне было тепло. Зубы стучали о край фарфора.

— Выгнали, пап. Лидия Сергеевна сказала, что ей вторая комната нужна под сдачу, а я мешаю. Стас у нее под каблуком, да еще и кралю завел на работе… Кристину какую-то. Машину мою ей отдал.

Отец слушал, не перебивая. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, оставалось неподвижным, как маска. Только пальцы правой руки, лежащие на клеенке, медленно сжимались и разжимались.

— Но это не все, — я всхлипнула. — Лидия Сергеевна вчера… Она сказала: «Подпиши отказ от алиментов добровольно, иначе мы твоему папаше устроим веселую жизнь. У него здоровье слабое, один визит крепких ребят — и приступ гарантирован». Пап, я испугалась! За тебя испугалась! Они же отмороженные…

Павел Константинович медленно снял очки, протер их краем кофты. В тусклом свете лампы его глаза казались выцветшими, почти прозрачными.

— Значит, Кристина на твоей машине? — спросил он тихо. Голос был сухим, скрипучим.

— Да. Белая «Октавия», номер 345.

— А Стас, говоришь, начальником стал? В какой конторе? «Строй-Инвест»?

— Да. Хвастался, что теперь «на потоках» сидит, сметы подписывает.

Отец кивнул своим мыслям. Он встал, шаркая тапками, подошел к серванту, где за стеклом пылился хрусталь, и достал с верхней полки, из-за стопки постельного белья, старый кнопочный телефон. Не тот смартфон, что я дарила ему на юбилей, а «кирпич» из прошлого века.

— Пап, ты куда? В полицию? — я шмыгнула носом. — Бесполезно. У Стаса друг — замначальника РОВД, они вместе отдыхают часто.

— Пей чай, дочь. С мелиссой, успокаивает.

Он набрал номер по памяти. Я не слышала гудков, но видела, как изменилась его спина. Исчезла старческая сутулость. Плечи расправились, голова поднялась.

— Здравствуй, Григорий, — произнес он. Голос звучал иначе. Не было в нем ни скрипа, ни дрожи. Только холодная, металлическая уверенность. — Это Волков. Узнал? Добро. Нет, не с поздравлениями. Время платить по векселям, Гриша. Помнишь аудит «Север-Нефти» в девяносто восьмом? Папочка-то у меня сохранилась.

Он замолчал, слушая ответ. В кухне повисла звенящая тишина.

— Пиши вводные, — продолжил отец жестко. — Станислав Викторович Ковалев. «Строй-Инвест». Да. Проверить на соответствие занимаемой должности. Особое внимание — завышение смет и «мертвые души» в подрядчиках. Думаю, там на пару статей наберется. Вторая фамилия — Ковалева Лидия Сергеевна. Сдает три квартиры в черную, налоги не платит лет десять. Пусть налоговая возбудится по полной программе. С арестом счетов. И третье… Машина в угоне. Шкода Октавия, документы у собственника — моей дочери. За рулем постороннее лицо. Пусть ДПС отработает жестко, по всей строгости.

Он нажал кнопку отбоя, вынул аккумулятор и положил телефон обратно на полку. Потом повернулся ко мне и улыбнулся — своей обычной, мягкой улыбкой дедушки.

— Пап… — я смотрела на него. — Ты же… Ты же бухгалтер на пенсии. Ты же всю жизнь с бумажками…

— Бумажки, Ирочка, бывают тяжелее кирпичей, — он подмигнул и потрепал меня по руке. — Я тридцать лет возглавлял службу внутреннего аудита в госкорпорации. Искал тех, кто ворует у государства. Просто не хотел тебя в это втягивать. Меньше знаешь — крепче спишь.

Жернова правосудия, смазанные связями отца, закрутились не мгновенно, но неотвратимо.

Через три дня Стас сидел в своем кабинете, вальяжно закинув ноги на стол, когда дверь распахнулась без стука. Вошли трое: двое в масках и один в штатском, с чемоданчиком.

— Ковалев Станислав Викторович? — сухо спросил штатский. — Встать. Руки на стол. Производится выемка документов и цифровых носителей в рамках уголовного дела о мошенничестве в особо крупных размерах.

— Вы чего? — Стас побледнел, ноги сами сползли со стола. — Я сейчас звонить буду! У меня друзья…

— Позвоните, — равнодушно кивнул следователь. — Только телефон мы изымаем. И, кстати, ваш пропуск аннулирован. После обыска проедем в управление.

В это же самое время на другом конце города Кристина кричала на всю улицу, глядя, как ее (точнее, мою) «Шкоду» грузят на эвакуатор.

— Вы не имеете права! Это подарок! — она пыталась царапать инспектора наманикюренными ногтями.

— Гражданка, успокойтесь, — устало бубнил гаишник, заполняя протокол. — Машина в розыске. Доверенности нет. Вы в страховку не вписаны. Скажите спасибо, что не задерживаем за угон, а только как свидетеля опрашиваем. Пешочком, девушка, пешочком.

А Лидия Сергеевна в этот момент пила успокоительное. В дверь ее квартиры, где уже стоял свежесобранный гарнитур «Людовик», звонили судебные приставы в сопровождении участкового и представителя налоговой.

— Открывайте, Лидия Сергеевна! — гремел голос за дверью. — У нас постановление на опись имущества в счет погашения задолженности. И проверочка по факту незаконной перепланировки. Соседи жалуются,что вентиляционные каналы позаделывали.

Свекровь осела на пол, задев новые обои и оставляя на них след от жирного крема. Ее империя рушилась, как карточный домик.

Прошла неделя. Мы с отцом сидели на кухне, лепили пельмени. Антон возился с тестом, перемазавшись мукой с ног до головы. В дверь позвонили.

Отец вытер руки полотенцем, глянул на меня поверх очков:

— Сиди. Я сам.

Я вышла в коридор следом, стараясь не скрипеть половицами.

На пороге стоял Стас. От былого лоска не осталось и следа. Небритый, в мятой куртке, с бегающими глазами. Он выглядел как побитая дворняга.

— Павел Константинович… — начал он заискивающе. — Можно Иру? Нам поговорить надо. Семейное дело все-таки. Я погорячился, с кем не бывает…

Отец стоял в дверях, не делая попытки пропустить гостя. Он был ниже Стаса на голову, но сейчас казался мне скалой.

— У Ирины нет мужа, — спокойно произнес отец. Голос был тихим, но в подъезде стало холодно. — У нее есть только сын и отец.

— Да вы не понимаете! — Стас сорвался на крик. — Меня уволили с волчьим билетом! В трудовой статья! Кристина послала, машину забрали! У матери счета арестовали, она третью квартиру продает за копейки, чтобы откупиться! Это вы? Вы сделали?! Но как?! Вы же старик, пенсионер!

— Я — отец. — Павел Константинович сделал шаг вперед, и Стас невольно попятился к лестнице. — Ты угрожал мне приступом? Ты выгнал мою дочь в ночь? Теперь живи с этим.

— Я прошу… — Стас всхлипнул. — Пусть Ира заберет заявление! Я на все согласен!

— Заберет, когда рак на горе свистнет. Алименты — двадцать пять процентов. Твердая денежная сумма. Даже если будешь вагоны разгружать. И запомни, зятек: увижу тебя ближе ста метров к внуку или дочери — звонок будет другим людям. И разговор будет уже не в кабинете следователя, а в лесу. Понял меня?

Стас замер. Он посмотрел в глаза моему отцу и увидел там то, чего никогда не замечал раньше. Не мутный взгляд пенсионера, а ледяную бездну человека, который привык ломать судьбы росчерком пера.

Он развернулся и побежал вниз по лестнице, спотыкаясь и что-то бормоча.

Отец закрыл дверь, дважды провернул замок и вернулся на кухню.

— Кто там, деда? — спросил Антошка, пытаясь слепить из теста колобка.

— Никто, малыш. Сквозняк. — Отец улыбнулся и снова взял скалку. — Ну что, на чем мы остановились? Ах да, вода закипает.

Я подошла к нему и уткнулась носом в колючую шерстяную кофту. Пахло домом, мукой и надежностью. Я не знала подробностей его прошлой работы. И знать не хотела. Я просто знала, что за этой спиной мне не страшны никакие ветра.

А обои в той спальне, говорят, Лидия Сергеевна содрала в приступе истерики. Стены ведь не виноваты, но злость надо было на ком-то сорвать.