Звонок в дверь раздался именно в тот момент, когда я наконец-то села с чашкой в руках, чтобы выдохнуть после рабочей смены. Этот звук я ни с чем не могла спутать — три коротких, требовательных сигнала, будто к нам ломилась налоговая проверка. У меня даже ложечка в чашке звякнула от неожиданности. Я прекрасно знала, кто стоит за дверью. Только у одного человека хватало наглости приходить без звонка в восемь вечера, считая это не вторжением, а «материнской заботой».
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается волна привычного раздражения. Хотелось притвориться, что никого нет дома, выключить свет и затаиться. Но в замке уже скрежетал ключ — у Людмилы Петровны, к сожалению, был свой дубликат, который Павел выдал ей «на всякий пожарный». Пожара не было, а вот мое терпение догорало.
Дверь распахнулась, впуская в прихожую запах тяжелого парфюма и уличной сырости.
— Аня, ты дома? — голос свекрови звучал не как вопрос, а как претензия. — Почему так долго не открываешь? Я уж думала, случилось что.
— Здравствуйте, Людмила Петровна, — сухо ответила я, выходя в коридор. — Я просто отдыхала.
Свекровь, не разуваясь, прошла на кухню. Ее взгляд тут же метнулся к плите, затем к раковине. Это был ее фирменный ритуал: поиск улик моей бесхозяйственности. Она провела пальцем по подоконнику, поморщилась, но промолчала.
Зато ее внимание привлекла моя любимая сахарница — синяя, керамическая, которую я купила на ярмарке мастеров. Людмила Петровна ненавидела эту вещь, считая её «деревенщиной».
Она демонстративно отодвинула сахарницу в самый дальний угол стола, к стене.
— Я пришла поговорить, — заявила она, поворачиваясь ко мне. — Серьезно поговорить. О твоем поведении и о том, во что ты превращаешь жизнь моего сына.
Я прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.
— И что же не так с жизнью Паши? Он сыт, одет, работает, мы планируем отпуск.
— Отпуск! — фыркнула свекровь. — На какие шиши? Паша мне сказал, что ты опять новые шторы купила. Транжиришь деньги мужа, а сама копейки в дом несешь. Я же вижу, как он измотался. У него синяки под глазами! А ты? Сидишь тут, чаи гоняешь.
— Я вообще-то тоже работаю, Людмила Петровна. И зарабатываю не меньше вашего сына.
— Не смей мне дерзить! — она повысила голос, и ее лицо налилось дурной кровью. — Я мать! Я жизнь прожила! А ты — приживалка, которая окрутила парня. Если бы не ты, он бы уже давно начальником отдела стал, а с тобой он топчется на месте! Ты его тянешь на дно!
В этот момент в дверях кухни появился Павел. Он вернулся с пробежки, еще в спортивном костюме, и явно не ожидал попасть на поле боя.
— Мам? Аня? Что тут происходит? — он растерянно переводил взгляд с меня на мать.
Людмила Петровна тут же сменила тон на жалобный, театрально прижав руку к груди:
— Пашенька, сынок! Слава богу ты пришел. Полюбуйся на свою жену. Я ей слово — она мне десять. Я ей говорю, что экономить надо, о будущем думать, а она мне в лицо смеется. Хамка!
Павел тяжело вздохнул. Он ненавидел конфликты. Обычно в таких ситуациях он просто молчал или пытался перевести все в шутку.
— Мам, ну зачем ты опять? Аня нормальная хозяйка. Давайте не будем ругаться на ночь глядя. Посидим, поговорим спокойно?
Он попытался улыбнуться, сгладить углы. Как всегда. И эта его мягкотелость, это вечное желание быть хорошим для всех, вдруг разозлила меня больше, чем крики свекрови.
Людмила Петровна, почувствовав слабину сына, расправила плечи.
— Нет уж, Паша. Сидеть я с ней не буду. Я требую, чтобы ты навел порядок в своем доме. Либо она начинает уважать старших и слушать мои советы, либо я не знаю… Как ты вообще терпишь эту неблагодарную?
— Забирай свою маму и уходите, — громко и четко сказала я.
В кухне стало очень тихо. Павел замер с полотенцем в руках.
— Аня, ты чего? — пробормотал он.
— Я сказала: забирай её. Сейчас же. И чтобы ноги её здесь больше не было без приглашения.
Людмила Петровна открыла рот, хватая воздух.
— Да как ты смеешь… В моем присутствии… Паша, ты слышишь? Она меня выгоняет! Из квартиры моего сына!
— Это наша общая квартира, — я сделала шаг вперед, глядя свекрови прямо в глаза. — И я имею право на отдых и уважение в собственном доме.
— Да кто ты такая?! — задохнулась от возмущения свекровь. — Никто! Пустое место! Я тебя…
— Если вы еще хоть что-то вякнете, — перебила я её ледяным тоном, — я не посмотрю, что вы мать моего мужа. Я вас как мусор из квартиры выброшу!
Слова упали тяжело, весомо. Людмила Петровна осеклась. Она ожидала оправданий, слез, истерики, но не такой спокойной и страшной уверенности.
Павел нервно переминался с ноги на ногу. Он смотрел на меня и видел, что я не шучу. Что я дошла до той черты, за которой разговоры заканчиваются.
— Паша, — я перевела взгляд на мужа. — Выбор простой. Или ты сейчас же берешь маму под локоток и уводишь её отсюда, и вы возвращаете мне ключи. Или я собираю вещи и ухожу сама. Навсегда. Мне надоело быть буфером между тобой и её амбициями. Решай.
Павел посмотрел на мать, которая уже набирала воздух для очередной тирады, потом на меня. В его глазах что-то изменилось. Словно он впервые за эти годы увидел ситуацию со стороны.
— Мам, — сказал он тихо, но твердо. — Пошли.
— Что? — Людмила Петровна не поверила своим ушам. — Ты выгоняешь мать ради этой…
— Мама, пошли! — голос Павла стал жестким. — Аня права. Ты перегнула палку. Давай ключи.
Свекровь замерла. Она искала поддержки у сына, но наткнулась на стену. Медленно, с дрожащими губами, она достала связку ключей из сумки и швырнула их на стол. Металл со звоном ударился о столешницу.
— Ноги моей здесь больше не будет! — бросила она и вылетела в коридор.
Павел пошел за ней. Хлопнула входная дверь.
Я осталась одна. В ушах все еще гудело от напряжения. Я тяжело села на стул, чувствуя, как дрожат руки. Но это была не дрожь страха. Это было освобождение.
Через час замок щелкнул — уже его ключом. Павел вошел на кухню, выглядел он уставшим, будто разгрузил вагон.
Он молча подошел ко мне, сел рядом и положил голову мне на плечо.
— Отвез домой, — глухо сказал он. — Кричала всю дорогу. Обещала наследства лишить.
— И как ты? — спросила я, касаясь его плеча.
— Нормально. Знаешь… даже легче стало. Давно надо было это сделать. Прости меня, Ань. Я трус был. Боялся её обидеть, а тебя обижал.
Я ничего не ответила, просто обняла его.
Потом я встала, взяла со стола синюю сахарницу, которую свекровь отодвинула в угол, и вернула её на законное место — в центр стола.
Теперь в нашем доме все будет стоять так, как решим мы. И никто больше не посмеет передвигать вещи без спроса. Ни сахарницу, ни нашу жизнь.
Ты свою квартиру переписал на мать, а теперь хочешь мою отжать? Ну-ну, попробуй! — холодно сказала жена