— Надень, не позорься. Твои джинсы в обтяжку для города хороши, а здесь люди делом заняты.
Мне в лицо полетел комок серой ткани. Я машинально поймала его. Это был халат — старый, байковый, с въевшимся запахом сырости и, кажется, мышиного помета. На локте зияла дыра, зашитая черными нитками через край.
— Валентина Захаровна, я в своем останусь, — я положила эту ветошь на край скамейки. — У меня спортивный костюм с собой.
Свекровь поджала губы. Она стояла на крыльце своей дачи: руки в боки, взгляд сканирующий, ищущий изъян.
— Ишь, цаца, — процедила она, не глядя на меня, а обращаясь к моему мужу. — Паша, ты погляди. Я к их приезду готовилась, халат постирала, а ей, видите ли, фасон не тот.
Павел, который еще минуту назад бодро тащил пакеты с продуктами из багажника, тут же потупил взгляд.
— Оль, ну правда. Маме приятно будет. Надевай, жалко тебе, что ли? Тут же все свои.
Я посмотрела на мужа. В его глазах читалась привычная мольба: «Сделай, как она хочет, только бы не было скандала». Мы женаты три года, и все три года я играла в эту игру под названием «Уважай старших».
— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. — Ради тебя.
Через три часа я уже не чувствовала ни ног, ни спины. Солнце, которое утром казалось ласковым, теперь жарило нещадно. Пот заливал глаза, перемешиваясь с пылью.
Валентина Захаровна выделила мне «женский фронт»: три бесконечные грядки с морковью, которые заросли лебедой по пояс, и кусты крыжовника. Колючего, как характер свекрови.
— Тщательнее, Оля, тщательнее! — доносился её голос с террасы. — Сорняк с корнем рви, а не верхушки щипай! Я проверю!
Сама она на огород не вышла. «Нехорошо мне», — коротко бросила она и устроилась в плетеном кресле с кроссвордами.
А Павел… Павел «занимался мужской работой». Это означало, что он полчаса лениво постучал молотком по покосившемуся забору, а теперь лежал в гамаке в тени яблони. В одной руке у него была бутылка холодного кваса, в другой — смартфон. Оттуда доносились звуки игры — он спасал виртуальный мир.
— Паш, — я разогнулась, чувствуя, как хрустнул позвоночник. — Может, поможешь? Я одна до заката не управлюсь. Крыжовник еще собирать…
Он даже не повернул головы.
— Оль, ну не начинай. Мама сказала — женская работа. Я устал, я всю неделю баранку крутил. Дай человеку расслабиться.
Я сжала в руке пучок колючей травы. Хотелось швырнуть его прямо в этот безмятежный гамак. Но я промолчала. Снова.
К шести вечера желудок начало сводить судорогой. Мы не обедали — свекровь сказала, что «перекусы только портят аппетит перед ужином». Я закончила с морковью, собрала два ведра ягоды, сильно исцарапав руки, и поплелась к дому.
На террасе было прохладно. Стол был накрыт накрахмаленной скатертью. Посредине дымилась огромная сковорода с жареной картошкой на сале. Рядом — запотевший графин, малосольные огурчики, зелень. Запах стоял такой, что кружилась голова.
Павел и Валентина Захаровна уже сидели за столом. Муж накладывал себе вторую порцию, щедро поливая сметаной.
— О, закончила? — он кивнул мне с набитым ртом. — Садись, картошка — во! Мама умеет.
Я молча подошла к умывальнику, смыла с рук черную грязь, вытерла их тем самым вонючим халатом и села за стол. Потянулась вилкой к сковороде.
И тут случилось то, чего я никак не ожидала.
Сухая, морщинистая рука свекрови перехватила мое запястье. Крепко, неприятно.
— Куда? — голос Валентины Захаровны стал жестким.
— Поесть, — я опешила, глядя на неё. — Я голодная.
— А ты заслужила? — она отпустила мою руку, но отодвинула сковороду на другой край стола, поближе к Павлу. — Я ходила проверяла. На грядках халтура. Корешки остались. А крыжовник? На нижних ветках ягода висит!
— Валентина Захаровна, я работала пять часов без перерыва…
— Плохо работала! — рявкнула она. — У нас в семье правило: «Кто не работает, тот не ест!»
Она победно посмотрела на сына, ожидая поддержки.
Я перевела взгляд на мужа. Сейчас. Сейчас он должен стукнуть кулаком по столу. Сказать: «Мама, ты что творишь? Это моя жена!».
Павел замер с вилкой у рта. Его глаза забегали. Он посмотрел на красное лицо матери, потом на меня. Потом снова в тарелку.
И… отправил в рот кусок картошки. Прожевал. И тихо, не глядя на меня, пробормотал:
— Оль, ну правда. Иди доделай. Чего тебе стоит? Мама строгая, но справедливая. А потом поешь.
Внутри меня все вдруг застыло. Исчезла обида, исчезла усталость. Осталась только полная ясность.
Я медленно встала из-за стола.
— Приятного аппетита, — сказала я ровным голосом.
— Иди, иди, — махнула рукой свекровь, пододвигая сыну миску с огурцами. — Трудотерапия дурь из головы выбивает.
Я зашла в дом. Сняла халат, швырнула его на пол, прямо у порога. Надела свои джинсы, футболку. Взяла сумку. Ключи от машины лежали в кармане.
Вышла на крыльцо. Они все так же ели.
— Ты куда намылилась? — свекровь застыла с огурцом в руке.
— Домой.
— В смысле домой? — Павел наконец-то оторвался от тарелки. — А мы?
— А вы, — я усмехнулась, глядя на него как на пустое место, — кушайте, не обляпайтесь. Вы же работали.
Я развернулась и пошла к воротам.
— Стой! — крикнул муж. — Ты что, машину заберешь? А нам как добираться? На электричке?!
— Полезно. Свежий воздух, смена деятельности. Ты же сам говорил.
Я завела мотор, включила музыку и, не глядя в зеркало заднего вида, нажала на газ.
До города я доехала за сорок минут. Меня не трясло. Руки не дрожали. Я зашла в квартиру, нашу, как он любил говорить, квартиру. Вдохнула запах своего дома. И начала действовать.
Я достала с антресоли его старый клетчатый баул. Тот самый, с которым он переехал ко мне три года назад.
Открыла шкаф. Его вещей было немного. Джинсы, рубашки, пара свитеров, носки. Я скидывала всё в кучу, не складывая. Щетку из ванной. Бритву. Приставку от телевизора.
Когда я застегивала молнию, в замке повернулся ключ. У него был свой комплект, конечно.
Павел влетел в прихожую, красный, потный, злой как черт.
— Ты совсем умом тронулась?! — заорал он с порога, даже не разуваясь. — Ты знаешь, сколько такси стоит оттуда? Две тысячи! Матери плохо стало, скорую вызывали! Ты что устроила?!
— Две тысячи? — переспросила я спокойно. — Недорого за урок.
— Какой урок? Ты ненормальная? — он пнул свою обувь в угол. — Завтра же звонишь маме и извиняешься. На коленях будешь ползать, чтобы она тебя простила! Иначе…
— Иначе что? — я выкатила баул в коридор.
Он уставился на сумку. Потом на меня.
— Это что?
— Это твои вещи, Паша.
— Ты… выгоняешь меня? — он рассмеялся, нервно, визгливо. — Из нашего дома? Да я… Да я полицию вызову! Я тут прописан!
— Не прописан, а временно зарегистрирован, — поправила я. — Срок закончился неделю назад. Ты забыл продлить, а я не напомнила. А квартира, Паша, куплена мной. За три года до того, как я имела глупость выйти за тебя.
Он побледнел. Вспомнил. Он всегда старался не вспоминать этот факт, называя квартиру «нашим гнездышком».
— Оля, подожди… — тон его мгновенно сменился. Злость исчезла, появился страх. — Ну чего ты? Ну перегнули палку. Мать старая, ну ты же знаешь её характер. Ну не выгонять же мужа на ночь глядя? Куда я пойду?
— Туда, где тебя вкусно кормят, — я открыла входную дверь. — К маме.
— Оль!
— Вон.
Я выставила баул на лестничную площадку. Павел, пятясь, вышел следом. В его глазах было столько детской обиды, столько непонимания: как же так, его, любимого, и за дверь?
— Ключи, — я протянула руку.
Он судорожно пошарил в карманах, положил связку мне на ладонь.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, когда понял, что дверь сейчас закроется. — Кому ты нужна будешь, разведенка? Приползешь еще.
— Кто не работает над отношениями, Паша, тот не живет в семье. Это мое правило.
Я захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал очень громко. Это была финальная точка в нашей истории.
Я прислонилась спиной к двери, села на пол и впервые за день расплакалась. Не от горя. От облегчения.
Прошло четыре года.
Я стояла в очереди в кассу детского мира, держа в руках коробку с конструктором. Мой двухлетний сын, сидя в тележке, серьезно изучал плюшевого медведя.
— Оля?
Голос был знакомым, но каким-то надтреснутым. Я обернулась.
Павел. Он стоял в очереди в соседнюю кассу. В руках — пакет с дешевым кефиром и батон.
Он сильно сдал. Полысел, под глазами залегли мешки, куртка какая-то потертая, явно не по размеру.
— Привет, — сказала я просто.
Он смотрел на меня, на мою новую стрижку, на дорогое пальто, на моего сына.
— Твой? — кивнул он на ребенка.
— Мой.
— А муж… есть?
— Есть, Паша. Он сейчас машину паркует.
Павел судорожно сглотнул.
— А я вот… маме за продуктами. Она совсем слегла. Не ходит почти. Характер, сама понимаешь… тяжелый. Ни одна сиделка не выдерживает. Приходится самому.
В этот момент у него зазвонил телефон. Громко, требовательно. Он вздрогнул, выхватил трубку.
— Да, мам! Да стою я на кассе! Ну не было того творога! Мам, не кричи, люди смотрят… Сейчас приду.
Он виновато посмотрел на меня, ссутулился еще сильнее, став каким-то жалким и потерянным.
— Ну, бывай, Оль. Счастливо тебе.
Он побрел к выходу, прижимая к груди этот несчастный батон, и продолжал оправдываться в трубку перед невидимым тираном.
Я смотрела ему вслед.
— Мама, кто это? — спросил сын, дергая меня за рукав.
— Никто, малыш. Просто прохожий, который ошибся дверью.
Я улыбнулась, обняла сына и пошла навстречу мужу, который уже махал нам рукой от входа. Каждый получает ту жизнь, которую он выбрал. Паша свой выбор сделал тогда, над тарелкой с картошкой. И я ему за это даже благодарна.
— Когда будем переписывать на меня долю в твоей квартире? — спросил муж у жены и протянул ей документы