Я поняла, что вечер безнадежно испорчен, еще на подлете к подъезду. На моем парковочном месте, за которое я выплачивала кредит полгода, раскорячилось грязное отечественное корыто с номерами соседней области. Машина была покрыта таким слоем засохшей глины, будто ее только что вытащили трактором из болота.
Пришлось втискиваться у мусорных баков, рискуя поцарапать бампер. Внутри начала закипать глухая, тяжелая злость.
Ключ в замке повернулся слишком легко — на один оборот вместо двух. Я толкнула дверь, и меня тут же накрыло удушливой волной. Вместо привычного аромата дорогого диффузора «Табак и ваниль» в нос ударил густой дух жареного жира, дешевого табака и чего-то кислого, как несвежие продукты.
В прихожей, где обычно царил стерильный минимализм, теперь была баррикада. Огромные клетчатые баулы, перемотанные скотчем, громоздились друг на друге, перекрывая проход к зеркалу. А прямо по центру, на светлом керамогранит, стояли гигантские стоптанные берцы. С их рифленой подошвы на пол натекла серая жижа, которая уже начала засыхать грязными разводами.
— Вадим! — голос предательски дрогнул.
Из гостиной донеслось громкое ржание, перекрывающее звук телевизора. Я шагнула вперед, брезгливо переступая через лужу грязи.
На моем диване — бежевом, велюровом, с которого я сдувала пылинки — лежало тело. Парень лет двадцати семи, но с лицом, на котором явно отпечатались бурные выходные длинною в жизнь. Майка-алкоголичка открывала вид на волосатые подмышки, а пятки в застиранных носках он по-хозяйски водрузил на подлокотник.
На журнальном столике — натюрморт катастрофы. Рассыпанные сухарики, пустая банка из-под крепкого напитка, оставившая мокрый круг на дубовом шпоне, и тарелка с нарезкой колбасы. Колбасу он брал руками, и жирные крошки сыпались прямо на ковер с длинным ворсом.
— О, хозяйка! — тело повернуло голову, продолжая жевать. — А мы тут культурно отдыхаем. Вадос, твоя пришла!
Из кухни, втянув голову в плечи, выплыл мой муж. В руках он нервно теребил кухонное полотенце, и вид у него был как у нашкодившего щенка, который знает, что сейчас прилетит газетой.
— Кира, зайка… А я не слышал звонка.
— Кто это? — я указала пальцем на гостя, который даже не подумал убрать ноги.
— Это же Колян, — Вадим попытался выдавить улыбку, но вышла гримаса ужаса. — Сын тети Любы. Ну, двоюродный брат мой. Помнишь, на нашей свадьбе он еще драку с ведущим затеял?
Я вспомнила. Тот самый, которого потом рвало за столом молодоженов.
— И что Колян делает на моем диване в уличной одежде?
— Эй, полегче! — возмутился гость, вытирая жирные руки о свои штаны. — Родню уважать надо, Кира… как тебя по батюшке?
— Мне тридцать два, тебе двадцать семь. И я тебе не тетя.
Вадим подскочил ко мне, схватил за локоть и потащил в спальню. Закрыл дверь и прижался к ней спиной, словно держал оборону Брестской крепости.
— Кир, послушай, не кипятись. Мама позвонила два часа назад. У Коли в деревне проблемы, коллекторы прессуют, работы нет. Он в Москву на заработки. Денег ноль, жить негде. Мама плакала в трубку, ей совсем худо стало. Говорит: «Если мы не поможем, то кто? Семья же!»
Я пропустила мимо ушей лирику про самочувствие свекрови.
— Сколько?
— Ну… пока не устроится. Неделя… может, дней десять.
— Неделя, — отрезала я. — Семь дней. И чтобы я не видела эти баулы в проходе. Пусть спит на кухне на раскладушке.
— На кухне дует… — начал было Вадим, но поймал мой взгляд и осекся. — Хорошо. Раскладушка.
Телефон в кармане завибрировал. Тамара Павловна. Свекровь. Женщина, которая была твердо уверена, что ее сын — это бриллиант, который по ошибке достался такой оправе, как я.
— Кирочка! — голос был сладким, как перезрелая дыня. — Коленька добрался? Я так переживала! Мальчик такой ранимый, домашний. Ты уж присмотри, покорми сытно. Он пустые макароны не ест, у него желудок чувствительный. Ему бы супчику наваристого, котлеток домашних.
— Тамара Павловна, — перебила я, чувствуя, как начинает дергаться веко. — Коля — здоровый лоб. У нас уговор с Вадимом: неделя максимум. И продукты он покупает себе сам. У меня не благотворительная столовая.
Повисла пауза. Тяжелая, звенящая.
— Ты считаешь куски для родной крови? — тон свекрови мгновенно сменился на визг бензопилы. — Мы к вам со всей душой, а ты… Эгоистка! Бедный мой сын, как он с такой черствой живет!
Она бросила трубку. Вадим стоял рядом и увлеченно рассматривал узор на портьерах.
— Ты все слышал?
— Мама просто волнуется, — пробормотал он. — У нее голова трещит, вот и срывается. Пойдем ужинать? Ты стейки купила?
Ужин превратился в пытку. Колян, увидев семгу, оживился, как кот при виде валерьянки:
— О, краснуха! Нормально живете, буржуи. А «беленькой» нет? В горле пересохло с дороги, пыль смыть надо.
Я молча поставила перед ним тарелку с голой гречкой и сморщенной сосиской, которая чудом выжила в недрах морозилки с прошлого года. Рыбу демонстративно убрала в контейнер.
— Это нам на работу. Ты, Коля, пока работу не нашел, питаешься экономно. Это лучший стимул искать вакансии, а не лежать на диване.
Он посмотрел на сосиску с таким презрением, будто я положила ему на тарелку кусок грязи.
— Я такое не ем. Мне от этого станет хреново.
— Тогда вода из-под крана. Она бесплатная.
Следующие три дня я жила в режиме осадного положения. Колян оккупировал ванную по часу, и после него там стоял такой пар и запах, что хотелось вызывать дезинфекцию. Мой шампунь — профессиональный, бессульфатный, флакон которого стоил как недельный запас продуктов, — убывал с космической скоростью. Видимо, Коля использовал его вместо геля для душа целиком.
Но самое страшное случилось в четверг.
Я вернулась домой в обед — забыла важный договор. Дверь открыла бесшумно. В квартире стоял сизый дым — курили прямо на кухне, хотя у нас был строжайший запрет.
— Да не трясись ты, — голос Коляна звучал вальяжно, с наглым смешком. — Она лохушка. Пашет как лошадь, а ты, Вадос, красавчик. Устроился тепло.
Я замерла в коридоре, боясь дышать.
— Коль, ну тише ты, — голос мужа был жалким, заискивающим. — Если она узнает про заначку… Это на ремонт родительской дачи, она каждый рубль считает.
— Не узнает. Скажешь, потерял. Или на машину добавил. Мы же семья! Маман звонила, там проценты капают, мне полтинник надо срочно перекинуть. Выручай, братское сердце.
Послышался шорох. Я знала этот звук. Это шелестели купюры из конверта, спрятанного за томами энциклопедии. Вадим отдавал наши общие деньги. Деньги, которые я откладывала полгода.
Я не ворвалась на кухню. Не стала бить посуду. Внутри вдруг стало пусто и звонко, как в морозный день. Любовь, или то, что я ей считала, выключили, как лампочку. Щелк. И темнота.
Я тихо, на цыпочках, вышла из квартиры. Села в машину. Руки лежали на руле спокойно, не дрожали. Я набрала номер отца.
— Пап, привет. Мне нужна помощь. Юридическая и физическая. Да, ситуация критическая. Нет, ни с кем ничего страшного не случилось. Но скоро кое-кто сильно пожалеет, что родился.
— Кирусь, ты чего такая загадочная? — Вадим заглядывал мне в глаза вечером в пятницу. Он был непривычно ласков — совесть, видимо, чесалась. — И пакеты какие-то принесла…
— Готовлюсь к юбилею, — я улыбнулась одними губами. — Решила не в ресторане, а дома. Мама с папой приедут, твоя мама тоже собиралась. Посидим по-семейному.
Вадим просиял. Он боялся, что я замечу пропажу денег, а тут — такая милость. Пронесло!
— Ой, как здорово! Маме позвоню, она обрадуется! Видишь, Колян, Кира у меня — золото!
Суббота. День Х.
Я надела свое «боевое» платье — глухое, цвета стали, идеально сидящее по фигуре. Вызвала клининг с утра, пока «мальчики» спали, чтобы вычистить квартиру от следов их жизнедеятельности. Заказала кейтеринг — изящные канапе, тарталетки с черной икрой, сырное плато с медом. Никаких майонезных салатов.
Первой вплыла Тамара Павловна. В люрексном платье, которое обтягивало ее мощную фигуру, грозя лопнуть. Запах ее тяжелых, сладких духов ударил в нос раньше, чем она переступила порог.
— Именинница! — гаркнула она, не разуваясь. — А чего такая тощая? Кожа да кости! Муж не кормит?
Она прошла в комнату, окинула взглядом мой изысканный стол и скривилась, будто увидела таракана:
— И это все? Мужиков чем кормить будешь? Травой этой? Коля, неси наше!
Колян приволок пакет. На дизайнерскую льняную скатерть плюхнулись потные пластиковые контейнеры: жирные котлеты, селедка, плавающая в масле, и трехлитровая банка мутных соленых огурцов.
— Вот! — торжествующе объявила свекровь, водружая банку в центр стола. — Теперь хоть поесть можно нормально. Вадим, неси вилки человеческие, а то этими зубочистками только в носу ковырять.
Ровно в семнадцать ноль-ноль раздался звонок.
Отец, Валерий Петрович, вошел первым. В отглаженном костюме, с кожаным портфелем. Мама — сама элегантность. Контраст между ними и табором свекрови резал глаза.
— Добрый вечер, — отец кивнул, проигнорировав протянутую руку Коляна, который уже жевал котлету, сидя на двух стульях сразу.
Сели. Вадим суетился, разливал крепкое из графина, пытаясь сгладить напряжение.
— Ну, за именинницу! — Тамара Павловна подняла стопку. — Чтоб здоровая была, характер свой поумерила и наконец-то родила нам внуков. А то тридцать два — часики-то тикают!
Мама медленно отставила бокал с водой.
— Тамара Павловна, — голос мамы звучал как хруст льда. — Бестактность — это, к сожалению, с возрастом не проходит, а прогрессирует.
Свекровь побагровела, пятна пошли по шее.
— Ты меня учить будешь? Я двоих подняла! А у тебя одна, и та карьеристка. Вон Вадим исхудал весь, прозрачный стал. Коля говорит, у вас в холодильнике мышь повесилась! Ты бы, Кира, лучше борщи варила, а не начальника своего ублажала переработками.
Колян, осмелев от выпитого, громко рыгнул и поддакнул:
— Да, теть Кир, реально. Я неделю живу — жрать нечего. Вчера пришлось лапшу запаривать. И телек у вас маленький, футбол смотреть неудобно.
Отец снял очки и начал протирать их белоснежным платком.
— Ты неделю здесь живешь? — переспросил он тихо. — А скажи мне, юноша, почему в квартире моей дочери стоит такая вонь, будто тут рота солдат месяц не мылась?
— Валера! — визгнула Тамара Павловна. — Не смей обижать ребенка! Это мои котлетки пахнут!
— Котлетки пахнут иначе. А это запах паразитизма и наглости.
Вадим побледнел. Он понял: пахнет не котлетами, а жареным.
— Виктор Сергеевич, давайте не будем… Праздник же…
И тут Тамару Павловну прорвало. Она встала, нависая над столом.
— Знаешь что, Кира! Я долго молчала. Но ты смотришь на нас как на грязь. А кто ты без моего сына? Ноль без палочки!
— Ты должна уступить спальню гостю! — заявила свекровь, брызгая слюной. — Коля будет спать на кровати, у него спина не в порядке, а вы с Вадимом и на полу в гостиной полежите, не развалитесь! Вы обязаны помогать родне!
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают часы.
— Обязана? — переспросила я очень тихо.
— Именно! — рявкнула свекровь. — Квартира — это семья. А семья — это муж. Значит, его квартира!
Отец молча открыл портфель. Щелчок замков прозвучал громко, как передергивание затвора. Он достал плотную папку и положил перед Вадимом.
— Раз уж мы заговорили об обязанностях, перейдем к цифрам.
Отец надел очки.
— Акт номер один. Аренда жилого помещения. Рыночная стоимость квартиры в этом районе равна двум средним зарплатам по региону. Гражданин Николай проживал здесь девять дней. С учетом коммунальных услуг и износа мебели — вот сумма.
Колян поперхнулся огурцом, глаза полезли на лоб.
— Э, дядя, вы чего? Я же в гостях!
— Гости, молодой человек, приходят с тортом и уходят вечером. А вы здесь жили. Пункт второй. Питание. Уничтожено продуктов на сумму, которой хватило бы пенсионеру на два месяца жизни. Включая коллекционный крепкий напиток, который вы, видимо, выпили из горла.
Отец перевернул страницу. Бумага зашуршала в тисине.
— Пункт третий. Прямой материальный удар. Хищение средств из семейного тайника. Сумма, равная стоимости путевки на острова. Плюс те деньги, что Кира дала на ремонт, которые ушли на погашение ваших, Николай, карточных долгов.
Вадим стал серым, как пепел.
— Откуда… вы…
— Видеонаблюдение, — я кивнула на датчик дыма под потолком. — Пишет звук и картинку в облако. Хочешь, включу на большом экране момент, где ты отдаешь мои деньги и смеешься над тем, как ловко меня обманул?
Тамара Павловна рухнула на диван, схватившись за грудь.
— Вы… вы подсудное дело шьете! Родную мать обобрать хотите! Вадим, скажи им! Выгони их из своей квартиры!
— Выгнать? — переспросила я. — Отличная идея.
Я встала, подошла к двери в коридор и распахнула ее настежь. Там, в ряд, как солдаты, стояли чемоданы. Клетчатые баулы Коляна и два дорогих кейса Вадима. Я собрала их еще днем. Даже зубную щетку мужа заботливо положила в пакетик.
— Твои вещи собраны, Вадим. Ключи на стол.
— Кира… — он смотрел на меня глазами побитой собаки, в которых плескался животный страх. — Ну мы же семья… Ну оступился… Я верну!
— Вернешь, — твердо кивнул отец. — Расписку сейчас напишешь. А если нет — видеозапись кражи через пять минут будет у моего друга в прокуратуре. Статья 158, часть вторая. Кража группой лиц по предварительному сговору. До пяти лет. Выбирай: подпись и выход с вещами или этап.
— Мам… — Вадим метнулся к Тамаре Павловне. — У тебя есть деньги? Нам отдать надо… Иначе посадят!
— Ты что, сдурел?! — взвизгнула мать, вцепилась в сумку так, что рука онемела. — Это мои накопления на черный день! Не дам! Сами разбирайтесь, идиоты!
Семья рассыпалась в пыль. Колян матерился, запихивая недоеденную колбасу в карман. Тамара Павловна проклинала сына за мягкотелость. Вадим скулил, подписывая бумагу дрожащей рукой.
— Время вышло, — отец посмотрел на часы.
Вадим положил ключи на стол. Звякнуло. Звук свободы.
— Пошли вон, — сказала я. Без крика. Просто очень устало.
Они вывалились на лестничную площадку кучей, толкаясь и ругаясь. Визжащая свекровь, матерящийся Колян с баулами и сгорбленный Вадим, тащащий свой чемодан в новую, взрослую жизнь.
Я закрыла дверь. Щелкнула замком. Два оборота.
В квартире стало тихо.
— Санитарная обработка завершена, — спокойно сказал отец, накалывая на вилку маринованный грибочек. — Кира, налей мне красного сухого. Котлеты у них, кстати, дрянь. Хлеба больше, чем мяса.
Я налила красное сухое. Руки не дрожали. Впервые за неделю мне наконец-то стало легко. В квартире больше не воняло ни чужими грязными носками, ни бесконечной липкой ложью.
Оставив жену без копейки после развода, Андрей торжествовал. Но спустя 3 года случайная встреча с бывшей повергла его в шок.