Отец сидел в углу дивана, уткнувшись в газету, а мать с грохотом расставляла тарелки. На столе высилась гора мяса по-французски под панцирем из запеченного майонеза.
— Ну, чего стоите? — мать глянула на нас из-под лобья. — Артем, руки вымыл? Или опять в телефоне всё проглядел?
Мой муж, Артем, даже не поднял головы от экрана. Он прошел к столу, вальяжно развалился на стуле и кинул ключи прямо рядом с хлебницей.
— Нормально всё, — буркнул он. — Что на обед? Опять эта жирная запеканка?
Мать поджала губы так, что они превратились в узкую нитку. Она терпеть не могла Артема. За его лень, за то, что он не помогал ей на даче, и за манеру разговаривать так, будто ему все должны. Но больше всего она злилась на него за то, что за три года брака я так и не «принесла в подоле».
Напротив, сияя как начищенный чайник, сидела моя сестра Зоя. Она была на седьмом месяце и, казалось, специально выставляла живот так, чтобы он задевал край стола. Её муж, тихий и исполнительный, подкладывал ей лучшие куски.
— Зоеньке надо кушать за двоих, — мать шлепнула сестре огромную порцию. — А ты, Наташа, салат бери. Тебе всё равно лишние калории ни к чему, детей не кормить.
— Мам, ну сколько можно? — я почувствовала, как внутри начинает закипать привычное раздражение. — Мы живем как живем.
— Живете? — отец вдруг отложил газету и тяжело посмотрел на Артема. — Твой муж за полгода полку в ванной не прибил. Всё «бизнесы» свои в интернете крутит. Толку от вас…
Артем громко хмыкнул, не отрываясь от телефона.
— А смысл полки прибивать в чужой квартире? Была бы своя, другой разговор. Мы, кстати, когда в бабушкину двушку переезжаем? Вы обещали, что как только она освободится — ключи наши.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Мать медленно опустилась на табурет.
— Вот про квартиру мы и хотели сказать, — голос её стал сухим, как старая листва. — Мы с отцом посовещались. Документы уже у нотариуса. Квартиру бабушкину мы на Зою переписываем.
Я замерла с вилкой в руке.
— Как на Зою? Мам, вы же говорили — это наш старт! Мы на мебель копили, я на вторую работу вышла, чтобы ремонт потянуть…
— Зоя третьего ждет! — рявкнула мать, и лицо её пошло красными пятнами. — Им в однушке тесно, дети друг у друга на головах сидят. А вам зачем? Чтобы этот твой балбес там в танчики играл? Квартиру — сестре, ты всё равно пустая! Рожать не собираешься, только по офисам скачешь.
Артем вдруг резко выпрямился. Он впервые за весь вечер отложил телефон.
— Подождите, — его голос прозвучал остро, как бритва. — То есть жилья не будет?
— Не будет, — отрезал отец. — Заслужи сначала.
Артем посмотрел на меня. В его взгляде не было ни капли сочувствия, только глухое бешенство.
— Ну и отлично, — он встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Значит, так. Наташа, я ухожу.
— В смысле? — я опешила. — Сейчас?
— Вообще ухожу. Насовсем. Я три года терпел твоих родителей и эти дебильные обеды только ради того, чтобы у нас свой угол был. Думал — потерплю, переедем, заживем. А раз твои предки такие жмоты и всё Зойке отдают — ловить мне тут нечего. Я свою жизнь на съемные углы с бесплодной бабой тратить не собираюсь.
Он развернулся и вышел из комнаты. Слышно было, как он наскоро влез в кроссовки и хлопнул входной дверью.
Мать смотрела на меня с каким-то странным торжеством.
— Ну вот, — протянула она. — Видишь? Я же говорила — он тебя не любит. Кому ты нужна без квартиры-то? Только нам и нужна. Поплачь, доченька, посиди с нами. Мы семья.
Я посмотрела на неё, на Зою, которая продолжала спокойно жевать, на отца, который снова потянулся за газетой. И в этот момент я поняла: я для них не дочь. Я просто неудачный проект, который можно списать в утиль.
Вещи Артема я собрала в тот же вечер. Сгрузила всё — его кроссовки, зарядки, игровые приставки — в огромные черные мешки для мусора. Выставила их на лестничную клетку, к мусоропроводу.
Когда он пришел через два часа — видимо, надеялся, что я остыну и впущу его — я просто закрыла дверь на задвижку.
— Наташа! Открой! Я за документами! — он дергал ручку. — Ты что, с ума сошла? Задвижка заклинила!
— Не заклинила, — ответила я через дверь. Голос был ровным, без единой слезинки. — Вещи у лифта. Проваливай к родителям или куда ты там собирался. Мы закончили.
Он еще долго стучал, орал на весь подъезд, что я «пустоцвет» и еще приползу к нему. А я зашла в ванную, умылась холодной водой и впервые за три года почувствовала, что могу дышать.
Следующие два года слились в один бесконечный рабочий день. Я сменила сим-карту, удалила соцсети и заблокировала всех «родных». Очень быстро я устроилась в крупную фирму по поставкам спецтехники. Пахала так, что к вечеру не чувствовала ног. В итоге возглавила отдел закупок. Зарплата выросла так, что цена подержанной иномарки теперь казалась мне мелкими карманными расходами.
Роман появился в моей жизни на объекте. Он был главным инженером, спокойным, с глубокими морщинками у глаз и руками, которые умели делать всё — от чертежей до кладки кирпича. Он не обещал мне Дубаи. Он просто привез мне горячий чай в термосе, когда я замерзла на проверке склада.
— Наташа, вы бы поберегли себя, — сказал он тогда. — Техника железная, она подождет. А вы — живая.
Через год мы поженились. А еще через три месяца я смотрела на две полоски на тесте и не верила своим глазам. Оказалось, «пустота» была не во мне. Она была в той атмосфере яда и упреков, в которой я жила раньше.
Сыну было семь месяцев. Мы только что закончили обедать — Роман сам пожарил рыбу, дома пахло уютом и свежей выпечкой.
В дверь позвонили. Через камеру домофона я увидела знакомое до боли лицо. Мать. Она стояла на площадке, растерянно озираясь на нашу дорогую дверь.
Я вышла в коридор, прикрыв дверь в комнату, где спал маленький Лешка.
— Здравствуй, мама.
Она вздрогнула. Увидев меня, она сначала засияла, но потом взгляд её упал на мою фигуру — я еще не совсем вернулась в форму после родов. А потом из комнаты донесся громкий, требовательный крик младенца.
Мать побледнела. Она схватилась за край сумочки так, что пальцы побелели.
— Это… это кто? — прошептала она. — Ребенок? У тебя?
— Мой сын, — ответила я.
— Но как же… Артем же говорил… Мы же думали… — она начала задыхаться. — Наташа, доченька! Как же так? Почему ты не сказала?
— А зачем? Чтобы вы еще раз оценили меня и решили, достойна я вашей милости или нет?
Мать вдруг разрыдалась. Горько, по-старушечьи, размазывая тушь по лицу.
— Наташенька, беда у нас! Зоя… Муж её бросил, как только третий родился. Квартиру бабушкину они продали, деньги в бизнес какой-то вложили и профукали всё. Теперь они все у нас сидят, пятеро человек в двух комнатах! Зять бывший за алименты судится, отец после инсульта еле ходит… Мы же родные люди, Наташа!
Она попыталась сделать шаг в квартиру, но я не сдвинулась с места.
— Помоги нам, дочка! У тебя дом такой богатый, муж, говорят, при должности… Мы бы в уголке пожили, я с внуком помогу! Мы же не знали, что ты сможешь! Если бы знали — разве б мы так с квартирой поступили?
Меня не накрыла немота. Меня накрыла холодная, кристальная брезгливость.
— Нет, мама. Помощи не будет.
— Ты что же… мать на пороге оставишь? — визгливо выкрикнула она, и её лицо мгновенно стало злым, как в тот день за столом. — Я на тебя в суд подам! Заставлю содержание платить!
— Подавай, — я начала медленно закрывать дверь. — Мой муж — лучший юрист в городе. Он тебе быстро объяснит, кто и кому должен. А насчет внука… У него есть бабушка. Мама Романа. Она его любит просто так, а не по расчету. Уходите.
Я закрыла дверь и повернула задвижку. Мать еще долго стучала, переходя от мольбы к проклятиям. А я пошла в комнату, где Роман уже поднял Тёмку на руки и что-то тихо ему нашептывал.
В доме было счастье. И только это имело значение.
Почему он молчал о квартире?