— Дорогая свекровушка, или вы уходите сами, или я вызываю наряд. Скажу, что в квартиру ворвалась посторонняя женщина, угрожает и хулиганит

Марина открыла глаза. В висках стучала усталость после закрытия квартала. Павел уехал на дежурство — в выходные платили по двойному тарифу, а им нужно было менять кухню. Марина мечтала только об одном: тишине, чашке кофе и отсутствии людей.

На пороге стояла Валентина Петровна.

Она вошла в квартиру как судебный пристав — без «здравствуйте», сразу оценивая масштаб разрушений.

— Ну и запах, — вместо приветствия сморщила нос свекровь. — Спишь все? Жизнь проспишь. У нормальной хозяйки к девяти утра уже стол накрыт и дом блестит.

— У нормальной хозяйки выходной, — хрипло отозвалась Марина, затягивая пояс халата. — Что случилось, Валентина Петровна? Беда?

Свекровь уже прошла на кухню, не разуваясь. Грязные протекторы ботинок оставили на ламинате цепочку серых следов. Она провела пальцем по вытяжке, демонстративно посмотрела на подушечку пальца и вытерла его о свое пальто.

— Случилось. Родня едет. Тетка Люба из Сызрани с мужем и внуком. Завтра будут. Остановится у меня, естественно. Не в гостиницу же родную кровь селить, не чужие люди.

— Поздравляю, — Марина нажала кнопку чайника. — Мы тут при чем?

Валентина Петровна развернулась. Взгляд у нее был тяжелый, как чугунная сковородка.

— При том. Мне со спиной совсем худо, не разогнуться. А квартиру в порядок привести надо. Окна, лоджия — там голуби все загадили, стыд какой. Сантехнику отдраить. Люба чистоту любит, она женщина аккуратная, не то что некоторые.

Она выдвинула стул, села и положила на стол тяжелую сумку.

— В общем, так. Собирайся. Паше я звонила, он сказал, ты свободна. Поедем ко мне, ты займешься грязной работой: уборная, ванная, окна. А я пока на кухне буду, делами займусь. Мне помощница нужна, а не барыня.

Марина медленно поставила чашку на блюдце. Керамика звякнула. Остатки сна мигом выветрились. Внутри начала подниматься горячая волна — не обида, а злость взрослого человека, чьи границы не просто нарушили, а снесли бульдозером.

— Паша сказал? — переспросила она. — А Паша не сказал, что я вчера пришла с работы в десять вечера?

— Ой, не надо мне тут страдания разводить! — отмахнулась свекровь. — В офисе сидеть — не вагоны разгружать. Я в твои годы и на заводе, и с детьми, и огород десять соток. И ничего, не развалилась. А ты молодая, здоровая девка. Труд облагораживает. Давай, одевайся похуже, старые штаны есть? Все равно в хлорке возиться.

Марина подошла к окну. На улице был серый ноябрь, ветер гнул голые ветки деревьев. Она представила, как будет стоять на сквозняке, отмывая чужую грязь, пока Валентина Петровна будет командовать и рассказывать про «великую тетку Любу».

Она повернулась к свекрови.

— Я не поеду.

Валентина Петровна замерла. Ее рот слегка приоткрылся.

— Что?

— Я никуда не поеду. У вас есть дочь. Ира живет в соседнем доме. Почему вы ее не позвали? Это ее тетка Люба, не моя.

Лицо свекрови пошло красными пятнами.

— Ты Ирочку не трогай! — закричала она. — У Ирочки двое детей, она крутится как белка! Ей некогда тряпкой махать! А у тебя что? Детей нет, забот нет. Живешь на всем готовом. Квартира сына, машина сына. От тебя какая польза?

— Значит, Ирочку мы бережем, — тихо сказала Марина. — А я, выходит, расходный материал? Прислуга по вызову?

— Ты обязана, ты же семья! — кричала свекровь, вскакивая со стула. Она схватила со столешницы кухонную тряпку и швырнула ее в Марину. Тряпка влажно шлепнулась о халат и упала на пол. — Тебя в дом приняли, а ты нос воротишь? Если бы не Паша… Да я ему сейчас позвоню! Я расскажу, как ты мать родную посылаешь! Он тебя выставит! Кому ты нужна, пустоцвет?

Марина смотрела на тряпку на полу. Потом перевела взгляд на лицо женщины, которую терпела семь лет. И поняла: хватит.

Она молча прошла в прихожую и распахнула входную дверь.

— Вон.

Валентина Петровна поперхнулась воздухом.

— Чего?!

— Вон из моей квартиры. Сейчас же.

— Ты не имеешь права! Это дом моего сына! — взревела свекровь, пытаясь пройти обратно в кухню.

Марина преградила ей путь. Она не стала толкаться или драться. Она просто взяла с полки телефон.

— Дорогая свекровушка, или вы уходите сами, или я вызываю наряд. Скажу, что в квартиру ворвалась посторонняя женщина, угрожает и хулиганит. Вы же знаете, я сделаю.

В глазах невестки было такое ледяное спокойствие, что Валентина Петровна осеклась. Она схватила свою сумку, со злостью посмотрела на пол и выскочила на лестничную площадку.

— Ты пожалеешь! — визжала она, пока Марина закрывала дверь. — Ты еще приползешь! Бессовестная!

Щелчок замка отрезал вопли. Марина прислонилась к двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. Руки дрожали так, что она не могла сжать их в кулак.

Весь день прошел как в тумане. Марина не убиралась, не готовила. Она сидела в кресле и смотрела в одну точку.

В семь вечера ключ в замке повернулся. Резко, нервно.

Павел вошел в квартиру, даже не стряхнув с ботинок уличную грязь. Он был красный, взъерошенный, на шее билась жилка.

— Ты что устроила?! — его голос сорвался на хрип. — Мать звонила, рыдает! Ей совсем хреново стало! Врачей хотели вызывать! Ты ее из дома выгнала? Ты ее чуть ли не побила?!

Марина не встала навстречу.

— Не ори.

— Я буду орать! — Павел швырнул ключи на тумбочку. — Родня едет! Мать просто попросила помочь! По-человечески! А ты ей в лицо плюнула? Сказала, что она тебе никто? Как мне теперь ей в глаза смотреть?

— А ты попробуй смотреть открытыми глазами, Паша. — Марина наконец поднялась. — Твоя мама не просила помощи. Она пришла с разнарядкой. Я должна была ехать драить ей унитаз, потому что Ирочке некогда. Ирочку надо беречь. А я — здоровая девка, мне полезно.

— Ну и что?! — Павел всплеснул руками. — Помыла бы, не переломилась! Это же семья! Ира с детьми занята, это правда. Мать для нас старается, закрутки делает, а ты нос воротишь!

— Для кого старается? Я твои огурцы не ем. И носки она вяжет тебе. А меня она называет «пустоцветом», когда думает, что я не слышу.

— Не смей! Она добра тебе желает! Хочет, чтобы ты хозяйкой стала!

— Хозяйкой я стала здесь, Паша. И поэтому не позволю вытирать о себя ноги. Если твоей маме так нужна была помощь, почему она не наняла клининг? Я предложила. Но нет, ей нужно было именно меня унизить.

Павел замер. Аргументы кончились, остались только эмоции, вбитые с детства: мама святая.

— Ты черствая, — выплюнул он. — Эгоистка. Мать там одна, плачет, полы немытые, завтра гости… А ты стоишь тут и права качаешь.

— Отлично.

Марина вышла в кладовку. Вернулась через минуту с синим пластиковым ведром. В нем болталась тряпка из микрофибры и банка чистящего средства.

Она с грохотом поставила ведро перед мужем.

— Что это? — удивился Павел.

— Твой шанс. Раз тебе так жалко маму, раз ты считаешь, что мыть полы перед приездом тетки Любы — это святое дело, вперед. Бери ведро и езжай. Ты мужчина, сильный. Справишься быстрее меня.

Павел смотрел на ведро как на врага народа.

— Ты… ты предлагаешь мне мыть полы?

— Я предлагаю тебе быть последовательным. Если требование твоей матери нормально — выполни его сам. Почему отдуваться должна я? Потому что я женщина? Или потому что я чужая?

— Она звонила пять раз, пока я ехал, — глухо сказал Павел. — Сказала, чтобы я тебя на место поставил. Чтобы ты извиняться ехала.

— Позвони ей.

— Зачем?

— Позвони. Прямо сейчас. Включи громкую связь. Скажи, что мы не приедем, и ты не приедешь.

Павел медлил. Потом достал телефон, нажал вызов.

— Алло! — Трубка рявкнула так, что Марина услышала голос с двух метров. В голосе Валентины Петровны не было никакой хвори, только злобное торжество. — Ну что, Паша? Вправил мозги этой…? Выезжайте давайте, я уже воду набрала. И в магазин заскочите, хлеба купите, я забыла.

Павел посмотрел на жену. Марина стояла скрестив руки.

— Мы не едем, мам, — сказал он. Голос прозвучал сухо.

Пауза.

— В смысле — не едете? — тон матери стал вкрадчивым, лисьим. — Машина сломалась? Такси берите, я оплачу. Времени нет!

— Машина целая. Просто никто к тебе убираться не приедет. Ни Марина, ни я. У тебя есть Ира. Звони ей. Или вызывай клининг.

— Ты что несешь?! — закричала трубка. — Какой клининг? Ты хочешь, чтобы чужие люди у меня шастали? Это все она? Да, эта лиса рядом стоит! Она тебе нашептала! Паша, ты мужик или тряпка?! Мать просит помощи, а он условия ставит!

Павел сжал телефон так, что рука задрожала.

— Хватит. Хватит оскорблять мою жену.

— Жена?! — заорала Валентина Петровна. — Да какая она жена? Бесполезная, никчемная! Я тебе давно говорила — гони ее! Я тебе Ленку с третьего подъезда сосватаю, она хозяйственная, и с квартирой! А эту неблагодарную выставим! Пусть катится!

Павел закрыл глаза. Его лицо стало серым. Он слушал этот поток грязи и понимал: это не аффект. Это то, что его мать думала всегда.

— Ты права, мама, — тихо перебил он. — Ноги ее у тебя не будет. И моей тоже.

— Что?..

— Я сказал: забудь этот номер. Называть мою жену такими словами я не позволю даже тебе. Разбирайся с теткой Любой сама. И с Ирой.

Он нажал «отбой».

В квартире повисла тишина. Не та звенящая, как в кино, а тяжелая, бытовая тишина, когда рушится привычный мир. Павел опустился на пуфик в прихожей, все еще сжимая в руке телефон. Он выглядел как человек, получивший сильный удар по голове.

Марина подошла к нему. Она не стала обнимать, утешать или говорить «я же говорила». Сейчас это было лишним.

Она просто наклонилась, взяла синее ведро за ручку.

— Убери это, — глухо попросил Павел, не поднимая головы. — Пожалуйста.

Марина унесла ведро в кладовку.

В тот вечер они не разговаривали о маме, о тетке Любе или о том, что будет завтра. Завтра начнется телефонный террор, проклятия родни и бойкот. Но это будет завтра.

А сегодня Павел достал из шкафа начатую бутылку красного сухого, разлил по двум стаканам и впервые за вечер посмотрел на жену.

— Прости, — сказал он. — За те слова.

Марина кивнула и сделала глоток. Напиток согрел горло и на душе стало чуть теплее. Она знала, что борьба только началась, но впервые за семь лет она была в этом сражении не одна.