Надя. Его жена. Женщина, которая когда-то была его миром, а теперь стала неудобным напоминанием о прошлом, которое он мечтал стереть.
На ней было платье цвета пыльной розы, купленное на распродаже три года назад. Ткань выглядела дешёвой в свете неоновых огней, а фасон безнадёжно устарел. Но хуже всего были её руки. Олег непроизвольно поморщился, заметив, как она нервно теребит сумочку. Кожа на пальцах была грубой, с заметными мозолями — следствие того, что последние пять лет Надя работала на двух работах, чтобы оплатить его обучение в MBA и бесконечные курсы «эффективного лидерства». Пока он учился вести переговоры, она вела переговоры с арендодателями и оптовыми базами, где подрабатывала фасовщицей по ночам.
— Олег, может, мне лучше остаться в машине? — тихо спросила она. Её голос, всегда тёплый и домашний, сейчас дрожал. — Там такие люди… я буду не к месту.
— Ты уже здесь, — отрезал он, даже не глядя на неё. — Послушай внимательно, Надя. На этом вечере будут все: совет директоров, акционеры и сам Аркадий Громов. Мне нужно быть безупречным.
— Я постараюсь не мешать, — прошептала она, пряча руки в складках платья.
— Мало просто не мешать. Если кто-то спросит… — Олег замялся, и в его глазах блеснул холодный, расчетливый огонек. — Я скажу, что ты помогаешь мне по хозяйству.
Надя замерла. Холодный воздух кондиционера вдруг показался ей ледяным.
— В смысле? Ты скажешь, что я твоя жена, Олег. Мы женаты семь лет.
Олег резко припарковал машину и повернулся к ней. В его лице не было ни капли той нежности, с которой он когда-то обещал ей «золотые горы», когда они делили одну пачку лапши быстрого приготовления в общаге.
— Посмотри на себя, Надя! — почти выплюнул он. — Твои руки, твоё платье… Ты выглядишь как прислуга. Если я представлю тебя как свою супругу, надо мной будут смеяться. Вице-президент с такой женой? Это крах имиджа. Ты подыграешь мне. Скажешь, что ты — моя экономка, которая выпросила билет на вечер. Поняла?
Надя почувствовала, как в груди что-то с треском надломилось. Это не была просто обида. Это было осознание того, что человек, ради которого она пожертвовала своей молодостью, здоровьем и мечтами о собственной карьере художника, только что продал её за призрачную возможность занять кожаное кресло.
— Я поняла, — ответила она бесцветным голосом.
Они вышли из машины. Олег шел впереди, высокий, статный, в идеально сидящем смокинге. Надя плелась в паре шагов позади, чувствуя себя невидимкой.
Зал торжеств ослеплял. Хрустальные люстры, брызги шампанского «Crystal», запах дорогого парфюма и сигар. Женщины в платьях от кутюр напоминали экзотических птиц. Надя старалась забиться в самый темный угол, подальше от яркого света.
К Олегу тут же подошла группа коллег.
— О, Олег! Великолепно выглядишь! — воскликнул Марк, главный конкурент Олега на должность. Его взгляд скользнул по Наде. — А это кто с тобой? Неужели твоя пассия? Странный выбор аксессуара для такого вечера.
Олег рассмеялся — фальшиво и громко. Он по-хозяйски положил руку на плечо Марка, демонстративно отстраняясь от Нади.
— Что ты, Марк! Это Надежда. Моя домработница. Она очень просила посмотреть на «высший свет», ну я и решил проявить благородство, взял её с собой. Пусть посмотрит, как живут люди, прежде чем вернется к своим кастрюлям.
Коллеги дружно заржали. Надя почувствовала, как кровь прилила к лицу, а в глазах защипало. Она смотрела на Олега, ожидая, что это шутка, что сейчас он подмигнет и скажет правду. Но он даже не смотрел на неё. Он увлеченно обсуждал котировки акций, полностью вычеркнув её из списка живых людей.
Она стояла, прижав к себе сумочку, и видела свои руки. Те самые руки, которые лечили его, когда он болел гриппом в неотапливаемой комнате. Те самые руки, которые пересчитывали копейки, чтобы купить ему первый приличный костюм для собеседования. Теперь эти руки были «позором».
— Эй, милочка, — окликнула её длинноногая блондинка в бриллиантах, — принеси-ка мне еще бокал мартини. Раз уж ты тут работаешь.
Надя не ответила. Она развернулась и пошла прочь, едва сдерживая рыдания. Она хотела только одного — сбежать из этого золотого склепа, сорвать это старое платье и навсегда исчезнуть из жизни человека, который предал их общую историю.
Она почти дошла до выхода, когда музыка в зале внезапно стихла. Распорядитель объявил:
— Дамы и господа! Владелец «Гранд-Инвест Холдинг» — Аркадий Викторович Громов!
Толпа расступилась. В центр зала вышел мужчина лет пятидесяти пяти. В нем не было напускного лоска молодых менеджеров — только спокойная, давящая уверенность силы. Его взгляд, холодный и проницательный, сканировал зал, пока не остановился на фигуре в поношенном розовом платье, замершей у колонны.
Олег, стоявший в первых рядах, расплылся в подобострастной улыбке, готовясь сделать шаг навстречу боссу. Но Громов даже не взглянул на него. Он целенаправленно, через весь зал, направился к «домработнице».
Тишина стала звенящей. Надя подняла глаза, полные слез, и встретилась взглядом с миллиардером.
— Не может быть… — негромко, но так, что услышали многие, произнес Громов. — Надежда? Это действительно вы?
Надя моргнула, пытаясь разглядеть лицо мужчины. В её памяти всплыла дождливая ночь пять лет назад. Трасса под Тверью, разбитая машина в кювете и старик, зажатый в искореженном металле, которого она, хрупкая девчонка, вытаскивала на себе под проливным дождем, пока не приехала скорая. Она тогда не знала его имени. Она просто отдала ему свою куртку и уехала, потому что спешила на смену в пекарню.
— Вы… — выдохнула она.
Аркадий Громов улыбнулся так, как не улыбался ни одному партнеру по бизнесу. Он взял её за руку — ту самую, мозолистую, которой так стыдился Олег — и поднес к губам.
— Я искал вас три года, чтобы сказать «спасибо», — сказал он. И, повернувшись к замершему в шоке залу, добавил: — Дамы и господа, позвольте представить вам женщину, которой я обязан жизнью. И, кажется, я имею честь пригласить её на первый танец этого вечера?
В этот момент Олег, стоявший в паре метров, побледнел так сильно, что его смокинг стал казаться серым. Его мир, выстроенный на лжи и амбициях, только что дал первую, фатальную трещину.
Музыка зазвучала внезапно — глубокий, бархатный звук виолончели наполнил зал, разрезая застывшую тишину. Аркадий Громов уверенно вел Надю в центр круга. Весь свет «Гранд-Инвеста», сотни глаз, привыкших оценивать людей по стоимости их часов, теперь были прикованы к «простушке» в выцветшем платье.
Надя чувствовала себя так, словно попала в эпицентр шторма. Её рука, всё еще хранящая запах дешевого мыла и недавнего страха, лежала на плече самого могущественного человека в городе. Аркадий держал её бережно, но крепко, словно защищая от ядовитых взглядов толпы.
— Расслабьтесь, Надежда, — тихо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Вы дрожите.
— Мне… мне здесь не место, Аркадий Викторович, — прошептала она, стараясь не смотреть в сторону Олега, который застыл у фуршетного стола с таким выражением лица, будто только что проглотил осколок льда.
— Место человека там, где его ценят, — Громов повел её в повороте. — В ту ночь, на трассе, вы не спрашивали, есть ли у меня в кармане платиновая карта. Вы просто тащили меня по грязи триста метров, когда бензобак мог рвануть в любую секунду. С тех пор я усвоил: истинное золото не блестит, оно кует себя в труде.
Тем временем Олег, придя в себя от первого шока, лихорадочно соображал. В его голове, привыкшей к многоходовым комбинациям, сейчас происходил настоящий системный сбой. «Она его спасла? Когда? Почему она никогда не говорила?!» — злился он. Но страх пересиливал гнев. Если Громов узнает, что Олег назвал свою «спасительницу» прислугой, его карьера не просто закончится — его сотрут в порошок.
— Это ошибка, — пробормотал он подошедшему Марку. — Я… я просто пошутил тогда. Надя — моя близкая родственница. Да, дальняя родственница!
Марк лишь усмехнулся, потягивая виски:
— Берегись, Олег. Кажется, твоя «домработница» только что стала самым влиятельным человеком в этом зале.
Танец продолжался. Надя, поначалу скованная, вдруг почувствовала странную легкость. Она вспомнила свои занятия танцами в юности, до того как работа на износ лишила её сил. Она выпрямила спину. Её старое платье в свете софитов больше не казалось жалким — в нем была какая-то аристократическая скромность на фоне кричащей роскоши остальных.
— Расскажите мне о себе, — попросил Громов. — Чем вы занимаетесь? Где работает ваш… муж? Я слышал, вы пришли с одним из моих сотрудников.
Надя замялась. Истина жгла язык. Она могла бы прямо сейчас уничтожить Олега одним словом. Сказать: «Он стыдится меня. Он заставил меня врать». Но что-то внутри, та самая гордость, которую Олег принимал за покорность, не позволила ей опуститься до его уровня.
— Мой муж очень амбициозен, Аркадий Викторович. Он считает, что в этом здании нет места для таких, как я. Он… работает в отделе стратегического планирования.
Громов прищурился. Его опыт позволял читать между строк. Он заметил, как Надя старается скрыть свои руки, и как её взгляд невольно ищет Олега, в котором сейчас было больше трусости, чем любви.
— Стратегическое планирование — это хорошо, — медленно произнес миллиардер. — Но плох тот стратег, который не ценит свои тылы.
Музыка стихла. Зал взорвался аплодисментами — неискренними, но громкими. Громов не отпустил руку Нади. Вместо этого он подвел её к микрофону на подиуме.
— Друзья! — голос Аркадия разнесся по залу. — Сегодняшний вечер посвящен успеху. Но успех — это не только цифры в отчетах. Это люди. Пять лет назад Надежда спасла меня, когда другие проезжали мимо, боясь испачкать кожаные салоны своих авто. И сегодня я хочу объявить о начале нового проекта нашего благотворительного фонда — «Второе дыхание». И я не вижу лучшего руководителя для этого направления, чем человек, знающий цену истинному труду и состраданию.
Надя ахнула. Окружающие зашептались. Это был не просто танец — это был социальный лифт, взлетающий на стратосферную высоту.
Олег, поняв, что настал его «звездный час», решил идти ва-банк. Он растолкал коллег и выскочил к подиуму, нацепив на лицо маску любящего и гордого супруга.
— Наденька! Дорогая! — воскликнул он, пытаясь обнять её за талию. — Я так и знал, что Аркадий Викторович оценит твою прекрасную душу! Простите, господин Громов, я просто не хотел афишировать наши отношения, чтобы не подумали, будто я пользуюсь вашим расположением через жену…
Надя застыла. Холодная рука Олега на её талии ощущалась как змея. Она посмотрела на него — на этого красивого, лощеного мужчину, которого она любила семь лет. И вдруг увидела в его глазах только одно: калькулятор. Он не раскаивался. Он не восхищался ею. Он просто пересчитывал её внезапную значимость в свои будущие бонусы.
Аркадий Громов внимательно посмотрел на Олега.
— Так вы — муж Надежды? Тот самый, который так «великодушно» позволил своей «экономке» присутствовать на балу?
В зале воцарилась гробовая тишина. Лицо Олега пошло красными пятнами.
— Я… это было недоразумение, сэр! Шутка! Мы с Надей всегда…
— Достаточно, — Громов перевел взгляд на Надю. В его глазах был немой вопрос: «Хочешь, я уничтожу его прямо сейчас?»
Надя глубоко вздохнула. Мозоли на её руках словно горели. Она вспомнила каждую бессонную ночь, каждый раз, когда она прятала свои слезы, чтобы он мог спокойно готовиться к экзаменам. Она вспомнила, как сегодня в машине он сказал: «Ты выглядишь как прислуга».
Она медленно отстранилась от Олега. Его рука соскользнула с её талии, как с гладкого мрамора.
— Аркадий Викторович, — голос Нади был тихим, но его услышал каждый. — Я благодарна за ваше предложение. Но прежде чем мы обсудим работу, мне нужно закончить одно личное дело. Прямо здесь.
Она повернулась к Олегу. Тот смотрел на неё с заискивающей улыбкой, в которой еще теплилась надежда на спасение карьеры.
— Олег, ты прав, — сказала Надя. — На этом вечере нет места для такой, как я. Но не потому, что я недостаточно хороша для этой компании. А потому, что ты недостаточно велик для того, чтобы быть рядом со мной.
Она сняла с пальца тонкое золотое кольцо — единственное украшение, которое никогда не снимала. Положила его в его ладонь, которая так дрожала.
— Ты свободен, Олег. Можешь продолжать планировать свою стратегию. Только в ней больше нет места для моей «экономии».
Она повернулась к Громову и, не оглядываясь на побледневшего мужа, произнесла:
— Я готова обсудить проект, Аркадий Викторович. Но только на моих условиях.
Громов довольно улыбнулся и предложил ей локоть. Когда они уходили в сторону VIP-кабинетов, Надя мельком увидела, как охрана вежливо, но твердо преградила путь Олегу, пытавшемуся следовать за ними. Его время истекло. Её время — только начиналось.
Но Надя еще не знала, что за дверью кабинета её ждет не только контракт, но и тайна, которую Громов хранил все эти годы, и которая связывала их семьи гораздо сильнее, чем просто случайная авария на дороге.
Кабинет Аркадия Громова на верхнем этаже небоскреба напоминал капитанский мостик космического корабля. Огромные панорамные окна открывали вид на ночной город, который с этой высоты казался лишь россыпью драгоценных камней на черном бархате.
Надя сидела в глубоком кожаном кресле, чувствуя себя странно спокойной. Шум банкета остался за тяжелыми дубовыми дверями. Аркадий Викторович подошел к бару, но вместо алкоголя налил два стакана чистой воды.
— Вы совершили очень смелый поступок, Надежда, — сказал он, протягивая ей стакан. — Оставить мужчину в момент его предполагаемого триумфа… На это нужна воля.
— Это был не триумф, — тихо ответила Надя, глядя на свои руки, которые в мягком свете ламп уже не казались ей постыдными. — Это были поминки по моим иллюзиям. Я семь лет строила фундамент для человека, который, как оказалось, не собирался пускать меня в дом.
Громов сел напротив. Его взгляд стал серьезным, почти отеческим.
— Знаете, почему я так долго искал вас? Не только из-за спасения на дороге. Та ночь была лишь катализатором. Когда я лежал в той канаве, захлебываясь дождем, я думал не о своих миллиардах. Я думал о долге, который моя семья не отдала много лет назад.
Надя нахмурилась:
— Я не понимаю. Моя семья… мы простые люди. Отец был инженером на заводе, мама — учительницей.
Аркадий достал из ящика стола пожелтевшую фотографию в старой рамке. На ней был изображен молодой мужчина в рабочей форме рядом с огромным станком. Надя ахнула — это был её дед, Степан Ильич.
— В шестидесятых годах ваш дед спас молодого и неопытного подмастерье от производственной травмы, подставив собственное плечо под сорвавшуюся деталь. Он получил инвалидность, но не взял ни копейки компенсации, сказав, что «парню еще жизнь строить». Тем парнем был мой отец, — Громов замолчал, давая Наде осознать услышанное. — Мой отец основал эту империю. Он завещал мне найти потомков Степана и вернуть долг чести. Я искал, но фамилии менялись, следы терялись… пока я не встретил вас на той трассе. Судьба любит ироничные повторы. Вы спасли меня точно так же, как ваш дед — моего отца. Бескорыстно.
Надя почувствовала, как к горлу подкатил комок. Всё, через что она прошла — нищета, тяжелая работа, пренебрежение мужа — вдруг выстроилось в какую-то высшую справедливость.
— Олег не знает об этом? — спросила она.
— Нет. И лучше бы ему не знать. Он — человек цифр, он попытается монетизировать даже святое. Кстати, о вашем муже… вернее, почти бывшем муже.
В этот момент в дверь постучали. Вошел начальник службы безопасности, коротко кивнул Громову:
— Аркадий Викторович, Олег Корсаков пытается прорваться в ВИП-зону. Устроил сцену. Кричит, что его жена находится здесь в заложниках и что он подаст в суд.
Громов усмехнулся:
— В заложниках? Какая ирония от человека, который семь лет держал её в золотой клетке обязанностей. Вызовите полицию?
— Нет, — вмешалась Надя. Она встала, и в её осанке появилось нечто такое, чего Олег никогда не замечал за домашними хлопотами. — Я сама с ним поговорю. В последний раз.
Олег метался по холлу перед кабинетом, как загнанный зверь. Его прическа растрепалась, галстук был сбит набок. Коллеги, еще час назад заискивающе заглядывавшие ему в рот, теперь проходили мимо, демонстративно отворачиваясь. Социальная смерть наступила мгновенно.
Когда двери открылись и вышла Надя, он бросился к ней:
— Надя! Любимая! Ты должна им объяснить! Они не так всё поняли. Тот танец… Громов просто старик, он выжил из ума. Мы уедем отсюда, хочешь? Я куплю тебе любое платье, я…
— Ты не слышишь себя, Олег, — Надя остановилась в трех шагах от него. — Ты снова говоришь о платьях, о Громове, об имидже. Ты ни разу не спросил, как я себя чувствую.
— Да какая разница, как ты себя чувствуешь, когда всё летит к чертям! — сорвался он на крик. — Ты понимаешь, что ты меня уничтожила? Меня уволят! Меня занесут в черные списки! Ты обязана вернуться туда и сказать, что это была игра, что мы так развлекаемся!
Надя смотрела на него с глубоким, почти болезненным сочувствием. Как она могла любить эту пустую оболочку?
— Я ничего тебе не обязана, Олег. С завтрашнего дня я вступаю в должность главы фонда «Второе дыхание». Моим первым распоряжением будет аудит всех отделов, включая твой. И если там найдутся махинации, которыми ты так хвастался по вечерам…
Лицо Олега исказилось от ярости. Он сделал шаг вперед, замахнувшись:
— Ах ты, дрянь! Решила в начальницу поиграть за счет старика? Да я тебя…
Его руку перехватили в воздухе. Два охранника Громова возникли словно из ниоткуда.
— Господин Корсаков, ваш пропуск аннулирован, — произнес один из них ледяным тоном. — Пройдемте к выходу. Ваши личные вещи из офиса будут высланы курьером по адресу вашей… экономки.
Олега волокли по мраморному полу, а он продолжал выкрикивать проклятия, пока двери лифта не сомкнулись.
Надя выдохнула. Она вернулась в кабинет к Громову, где на столе уже лежал проект контракта.
— Вы готовы, Надежда? — спросил Аркадий. — Работа в фонде — это не только приемы. Это поездки в хосписы, на стройки, в приюты. Это те самые «мозолистые руки», только теперь вы будете лечить ими чужие жизни.
— Я готова, — твердо ответила она. — Но у меня есть одно условие.
— Слушаю.
— Я хочу, чтобы фонд выкупил старую художественную школу в моем родном районе. Её хотят снести под торговый центр. Я хочу, чтобы там учились дети, у которых нет денег на частных репетиторов.
Громов довольно кивнул:
— Значит, мы начинаем с созидания. Прекрасно.
Прошел месяц.
Надя стояла в своем новом офисе — светлом, наполненном запахом свежей краски и эскизов. Она больше не носила старое розовое платье, но и не превратилась в одну из тех «экзотических птиц» с банкета. На ней был строгий деловой костюм, подчеркивающий её природную грацию.
Её телефон зазвонил. Номер был незнакомый.
— Слушаю.
— Надя… — голос Олега был неузнаваем. Хриплый, сломленный. — Надя, помоги мне. У меня арестовали счета. Банк забирает машину. Меня никуда не берут… Даже курьером. Они все знают, что я сделал. Прости меня, я был идиотом. Пожалуйста, замолви словечко перед Громовым…
Надя посмотрела на свои руки. На них больше не было мозолей от фасовки коробок, но остались едва заметные шрамы — память о том, как она вытаскивала человека из огня.
— Олег, — спокойно сказала она. — Ты всегда говорил, что карьера — это стратегия. Твоя стратегия оказалась ошибочной. Ты поставил на зеро, когда у тебя в руках был джекпот. Но ты этого не понял.
— Надя, умоляю!
— Прощай, Олег. Ищи свою «домработницу» в зеркале. Теперь ты сам по себе.
Она нажала «отбой» и подошла к окну. Внизу, в парке, дети из её школы рисовали на асфальте солнце. Она чувствовала, что наконец-то дышит полной грудью.
Однако её покой был недолгим. В дверь вошел Аркадий Громов, и его лицо было непривычно бледным.
— Надежда, у нас проблема. Помните того Марка, конкурента Олега? Кажется, он нашел документы о вашем деде раньше нас. И он собирается преподнести это прессе как «коррупционный сговор и семейственность». Завтра утром акции «Гранд-Инвеста» могут рухнуть, а вашу репутацию смешают с грязью.
Надя выпрямилась. Страх больше не владел ею.
— Значит, пора переходить от созидания к защите, Аркадий Викторович. У меня есть план.
Информационная бомба должна была взорваться в девять утра, вместе с открытием торгов. Марк, этот лощеный хищник, рассчитывал, что новость о «фиктивном спасении» и «тайном родстве» миллиардера с главой фонда обрушит доверие акционеров. Его план был прост: обвинить Громова в использовании благотворительности для вывода активов на счета «подставной внучки».
Надя провела в офисе всю ночь. Но это была не та изматывающая работа в пекарне, от которой немела спина. Это была битва за правду. Она перебирала архивы, которые Аркадий предоставил ей, и вдруг нашла то, что Марк упустил в своей жажде наживы.
Утро в конференц-зале «Гранд-Инвест» было душным от напряжения. Журналисты ведущих бизнес-изданий сжимали диктофоны, а Марк, сияя белозубой улыбкой, уже готовился занять место Аркадия.
— Господа, — начал Марк, кивнув на вошедшую Надю. — Перед вами классическая схема. Господин Громов находит «героиню», которая якобы спасла его, и назначает её на огромный бюджет фонда. А на деле — это внучка человека, который был связан с семьей Громовых десятилетиями. Это не благотворительность, это кумовство и обман инвесторов!
По залу пронесся ропот. Камеры сфокусировались на Наде. Она вышла к трибуне, спокойная и собранная. В её руках была небольшая шкатулка и папка с документами.
— Вы правы в одном, господин — Надя сделала паузу, глядя на Марка так, будто он был досадным пятном на холсте. — Мой дед действительно спас отца Аркадия Викторовича. Но вы забыли упомянуть вторую часть этой истории. Ту, что хранилась в архивах старой художественной школы, которую вы так настойчиво пытались снести.
Она открыла шкатулку и достала потемневший от времени лист бумаги.
— Это дарственная, датированная 1974 годом. Мой дед, Степан Ильич, отказавшись от компенсации за травму, попросил лишь об одном: чтобы Громовы стали попечителями школы искусств для рабочих детей. Но в девяностые годы, когда завод приватизировали, документы были подтасованы. Земля школы была незаконно отчуждена. И знаете, чья подпись стоит под тем протоколом?
Надя развернула документ, и на экран вывели скан.
— Ваш отец, Марк. Именно ваша семья тридцать лет назад украла у города это здание, превратив его в склад. А сегодня вы обвиняете нас в коррупции, потому что я вернула эту собственность фонду?
В зале повисла мертвая тишина. Марк побледнел, его самоуверенность осыпалась, как сухая штукатурка.
— Более того, — продолжала Надя, — за последний месяц наш аудит выявил, что именно через ваши отделы, Марк, и отдел моего бывшего мужа Олега, проходили фиктивные платежи на оффшоры, которые вы пытались приписать фонду. Все документы уже переданы в прокуратуру.
Громов, стоявший у окна, едва заметно кивнул. Он не вмешивался — он позволил ей самой нанести решающий удар.
Через два часа Марка вывели из здания под конвоем. Олег, который надеялся отсидеться в тени этой интриги, был арестован как соучастник.
Вечером, когда шумиха утихла, Надя вышла на балкон небоскреба. Ветер трепал её волосы. Она смотрела на город и больше не чувствовала себя в нем чужой.
— Вы были великолепны, — раздался за спиной голос.
Это был не Громов. К ней подошел Максим, главный архитектор проекта «Второе дыхание». Молодой мужчина с умными глазами, который весь этот месяц помогал ей восстанавливать школу искусств. Он был единственным, кто видел в ней не «женщину с трассы» и не «протеже босса», а талантливого руководителя.
— Я просто защищала то, что мне дорого, — ответила Надя.
— У вас на руках краска, — улыбнулся Максим, осторожно коснувшись её пальцев. — Мы сегодня красили стены в первом классе школы. Помните?
Надя посмотрела на свои руки. На них действительно осталось пятно ярко-синей лазури. Но вместо того чтобы спрятать их, она улыбнулась в ответ.
— Эти руки умеют не только работать, Максим. Они умеют создавать.
— Я знаю. И я бы очень хотел, чтобы они нарисовали что-то для меня. Например… эскиз нашего общего будущего?
Год спустя.
В отреставрированной художественной школе проходила выставка. В центре зала висела картина: изображенные крупным планом женские руки, грубые, с мозолями, но держащие хрупкий росток белой лилии. Картина называлась «Цена жизни».
Олег Корсаков, вышедший по амнистии и работающий теперь разнорабочим на стройке в другом конце страны, увидел репродукцию этой картины в старой газете. Он долго смотрел на неё, пытаясь вспомнить тепло тех рук, которые когда-то согревали его в холодные зимы. Но память была пуста — он сам выжег её своей гордыней.
А в это время в зале школы Аркадий Громов поднимал бокал шампанского за нового директора фонда. Рядом с Надей стоял Максим, и на её пальце сияло новое кольцо — не золотая клетка, а символ свободы.
Надя подошла к окну и приложила ладонь к стеклу. Её руки больше не были «позором». Они были её историей, её силой и её правом на счастье. Она больше не была спрятанной женой. Она стала женщиной, которая нашла себя на обломках чужих амбиций.
Простить и начать всё сначала