— Молчи, дура! — Дмитрий ударил меня. По лицу. Резко, звонко.
Первый раз.
Всё поплыло перед глазами. Хрустальная ваза на столе. Оливье в салатнице. Свекровь Людмила Семёновна замерла с бокалом. Двадцать человек за столом. Юбилей. Её юбилей.
Второй удар. Левая щека.
— Ты опозорила нас! — шипел он, и слюна брызнула на моё платье. — Ни одной умной мысли! Ты хоть понимаешь, кто тут сидит?
Я понимала. Его начальник. Коллеги с жёнами. Их взрослые дети. Вся их благополучная, глянцевая жизнь. А я — Вероника, 38 лет, маркетолог в местной фирме, мать двоих детей. Та, что «не тянет».
Третий удар. Звон в ушах.
Знаете, что самое страшное? Не боль. Тишина. Никто не вскочил. Никто не крикнул «прекрати!». Все смотрели в тарелки. Свекровь медленно отпила вина. Её взгляд сказал всё: «Получила по заслугам».
Четвёртый. Пятый. Я перестала считать.
Он отдышался. Отступил. Провёл рукой по волосам.
— Простите, — сказал он гостям, не глядя на меня. — Нервы. Она же знает, как я готовился к этому дню.
Я знала. Три дня беготни по магазинам. Я пекла торт «Прага» с нуля. Готовила фаршированного судака. Украшала зал. А он вчера принёс торт из кондитерской. «Твой не подадим, стыдно». А судака заказал в ресторане. «Чтобы было достойно».
Я стояла. Щёки горели огнём. Сквозь туман я видела лица. Начальница Дмитрия, Алла Викторовна, сжала губы. Её муж смотрел в окно. Младший сын Людмилы Семёновны, Андрей, ухмыльнулся.
Я медленно, очень медленно, подняла руку. Провела по губам. На пальцах — кровь.
— Всё, — сказала я тихо. Голос не дрожал. Странно.
— Куда собралась? — рявкнул Дмитрий. — Садись. Не позорься дальше.
Я повернулась. Прошла мимо стола. В прихожую. Шаги чёткие, ровные. Сердце стучало где-то в висках.
В спальне было тихо. Я закрыла дверь. Прислонилась лбом к прохладному дереву.
Пять пощёчин. При двадцати свидетелях. При его матери. При его начальстве.
Внутри ничего не болело. Была пустота. Глухая, ледяная.
Я подошла к зеркалу. Лицо распухало. Красные отпечатки пальцев. Глаза огромные, без слёз.
Я потянулась к тумбочке. Не за тональным кремом. Достала телефон.
Пять утра. Шесть утра. Семь. Каждый день я вставала первой. Готовила завтрак. Будила детей: Кирилла, семилетнего первоклашку, и Полину, четырёхлетнюю дошколку. Отводила в сад и школу. Ехала на работу. Возвращалась. Готовила ужин. Проверяла уроки. Укладывала спать. Он приходил в девять. Ужинал. Смотрел телевизор. Спал.
Восемь лет брака.
Я включила телефон. Часы показывали 15:23.
Я набрала номер. Долгие гудки.
— Алло? — голос сонный, хриплый.
— Надя. Это Вероника. Просыпайся. Нужна помощь.
— Что случилось? — в голосе подруги Нади, адвоката, мгновенно прорезалась сталь.
— Дмитрий избил меня. При двадцати свидетелях. Сейчас, на юбилее свекрови.
Короткая пауза. Я слышала, как она закуривает.
— Документировано?
— Гости видели. Щёки горят. Я в спальне.
— Не умывайся. Сфотографируй лицо. Себя в зеркале. Сейчас. Я выезжаю. Через двадцать минут буду. Где дети?
— У моей мамы. На выходные.
— Отлично. Не выходи, пока я не приеду. Если он будет ломиться — звони 112. Записывай всё на диктофон.
Она положила трубку.
Я сделала селфи. Лицо, распухшее, с красными пятнами. Потом сфотографировала гостиную через щель в двери. Гости. Дмитрия, который уже наливал коньяк начальнику. Свекровь, улыбающуюся.
Время: 15:29.
За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл в туалет. Смех. Звон бокалов.
Я села на кровать. Руки не дрожали. В голове — ясный, холодный план. Как маркетинговая стратегия. Только враг — твой муж.
Дверь в спальню резко открылась. Вошла Людмила Семёновна. Закрыла за собой.
— Ну что, наконец-то пришла в себя? — она села на кресло, смерив меня взглядом. — Надо же было так осрамиться. Дмитрий готовил презентацию для Аллы Викторовны месяц! А ты своим тупым видом всё испортила.
Я молчала.
— Будешь сидеть тут до конца вечера. Потом выйдешь, извинишься перед гостями. Скажешь, что у тебя мигрень, и тебя понесло. Поняла?
Её голос был ровным, спокойным. Так она говорила всегда. Когда критиковала мой суп. Мою одежду. Моё воспитание детей. Дмитрий слушал её. Всегда.
— Я не извинюсь, — сказала я так же спокойно.
Она замерла. Потом медленно поднялась.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что не буду извиняться. Он ударил меня. Пять раз. Вы все видели и молчали.
Людмила Семёновна фыркнула.
— Ну и что? Муж имеет право воспитывать жену. Особенно такую бестолковую. Без нас ты — ничто. Помнишь, в какой дыре жила твоя мать? Мы тебя вытащили. А ты вместо благодарности…
— Выйдите, пожалуйста, — перебила я её.
Она покраснела. Резко развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Я вздохнула. Посмотрела на часы.
15:37.
Семь минут до приезда Нади. Десять до… того самого.
Я достала из нижнего ящика тумбочки толстую папку. Нежно-розовую. На обложке — смешная надпись «Семейный бюджет». Дмитрий смеялся, когда видел её: «Опять свои глупости пишешь?»
Я открыла. Внутри не счета за коммуналку. Там были распечатки. Скриншоты переписок. Фотографии. Всё, что копила три года. С того дня, когда впервые поняла: он меня не любит. Он владеет мной.
Здесь были его переписки с коллегами, где он называл меня «домработницей». Фото с корпоративов, где он обнимался с молодой стажёркой. Квитанции о переводе крупных сумм на счёт его матери. За год — почти миллион. Наши общие деньги.
И главное. Завещание его отца. Тот умер два года назад. Оставил трёхкомнатную квартиру в центре. Дмитрий сказал, что завещание потеряли. Что нотариус ошибся. Что квартира продана за долги.
Я нашла копию. У отца Дмитрия была вторая жена. Молодая. Она и передала мне бумаги. «Он обманул и меня, и отца. Дай Бог, тебе пригодится».
По завещанию, квартира делилась поровну: Дмитрию, его брату Андрею… и мне. «Моей невестке Веронике, за доброту и заботу». Старик знал, кто на самом деле ухаживал за ним в последний год. Не сыновья. Не Людмила. Я.
Дмитрий скрыл завещание. Квартиру оформил на мать. Она сдавала её за 70 тысяч в месяц. Деньги шли им. А мы ютились в этой трёшке на окраине, которую я помогла купить, вложив своё наследство от бабушки. «Совместно нажитое», — говорил он. Теперь это «его» квартира.
Я листала страницы. Каждая — гвоздь в крышку нашего брака.
Громкий стук в дверь. Не Надя.
— Вероника! Выходи! — голос Дмитрия, пьяный, злой. — Хватит дуриться! Иди сюда!
Я не ответила. Прислушалась.
Снаружи зашумели. Голоса. Кто-то уходил. Прощальные фразы. «Спасибо за вечер». «Прекрасный праздник».
Гости расходились. Позор окончен. Теперь начнётся «разбор полётов».
Я встала. Поправила платье. Взяла папку. Открыла дверь.
В гостиной было полутемно. Остались только они: Дмитрий, Людмила Семёновна и Андрей. Стол был завален грязной посудой. Воздух пах едой, вином и сигаретами.
Дмитрий увидел меня. Его лицо исказилось.
— Наконец-то выползла. Ну? Где извинения?
Я прошла к столу. Поставила папку на чистый край.
— Мне не перед кем извиняться.
— Как? — он сделал шаг ко мне.
— Не подходи, — сказала я тихо, но твёрдо. — Если тронешь — сразу вызову полицию. Побои уже зафиксированы.
Он засмеялся.
— Кто? Твоя подружка-неудачница? У неё лицензию отберут за один звонок.
Звонок в дверь. Пронзительный, настойчивый.
Андрей пошёл открывать.
Вошла Надя. В чёрном костюме, с дипломатом. За ней — мужчина в форме участкового. И ещё одна женщина — понятая, соседка снизу, тётя Зина.
Дмитрий остолбенел. Именно так: рот открылся, глаза вылезли. Он замер посреди комнаты.
Людмила Семёновна вскочила.
— Что это значит? Кто вы такие? Убирайтесь!
Надя молча достала удостоверение.
— Адвокат Николаева Надежда Викторовна. Представляю интересы Вероники Сергеевны. Участковый УУП №5 Игнатов. Понятая — Зинаида Петровна. Мы здесь для составления протокола о причинении побоев. А также для предъявления ряда документов.
Она посмотрела на часы.
— Ровно 17 минут назад, согласно показаниям свидетелей, вы, Дмитрий Андреевич, нанесли моей доверительнице не менее пяти ударов по лицу. Мы уже связались с некоторыми гостями. Они готовы дать показания.
Дмитрий побледнел.
— Какие свидетели? Все уже ушли! Никто ничего не видел!
— Видели, — сказала я. И открыла папку. — Вот. Фотография. Алла Викторовна, ваш начальник Геннадий Иванович, его жена. Все смотрят прямо на нас. Время на часах на стене — 15:20.
Я протянула фото Наде. Потом участковому.
Людмила Семёновна попыталась выхватить листок. Участковый мягко отвел её руку.
— Гражданка, не мешайте.
— Это подделка! — закричал Дмитрий. — Она всё выдумала!
Надя открыла дипломат. Достала стопку бумаг.
— Перейдём ко второму пункту. Сокрытие наследства. Завещание Петра Ильича Белова, вашего отца. Копия заверена нотариусом. Квартира по адресу улица Центральная, 15, кв. 42 подлежала разделу. Вы скрыли этот факт, подделав документы. У нас есть заявление от совладельца — Андрея Андреевича Белова.
Андрей, брат Дмитрия, отвёл глаза. Он давно знал. И молчал. Пока я не пришла к нему месяц назад. И не показала, сколько денег они с матерью получали, обманывая его же.
— Ты… — прохрипел Дмитрий, глядя на брата.
— И третье, — голос Нади был стальным. — Растрата семейных средств. За последний год вы перевели на счёт вашей матери 950 тысяч рублей. При этом заявляли жене об отсутствии денег на лечение детей, на ремонт. Это средства, нажитые совместно. Подлежат разделу и возврату.
Людмила Семёновна медленно опустилась на стул. Её надменное лицо покрылось красными пятнами.
— Это… это мои деньги! — выдохнула она.
— Нет, — сказала я впервые громко. — Это деньги, которые я зарабатывала, пока вы говорили, что я «нищебродка». Пока вы сдавали квартиру, которая по закону частично моя. Пока ваш сын бил меня за то, что я «недостаточно хороша».
Я подошла к окну. На улице уже темнело. Во дворе стояла машина Нади. И ещё одна — такси.
— Я подаю на развод, — сказала я, не оборачиваясь. — С разделом всего имущества. С взысканием алиментов. С привлечением к ответственности за побои и подделку документов. Дети остаются со мной. У вас есть право на свидания. Под присмотром.
Тишина. Гробовая.
Потом Дмитрий засмеялся. Нервно, истерично.
— Ты думаешь, ты что-то можешь? У меня связи! Судью знаю! Тебя оставят ни с чем!
Надя улыбнулась.
— Судья Лариса Петровна? Она уже в курсе. И, кстати, она моя тётя. И очень не любит мужчин, бьющих женщин.
У Дмитрия затряслись руки. Он посмотрел на мать. Та смотрела в пустоту.
Я взяла свою сумку. Заранее собранную. С документами, паспортом, деньгами. Сберкнижкой, которую открыла тайно. Там было 150 тысяч. Копилла два года, откладывая с каждой зарплаты по пять тысяч.
— Я уезжаю к маме. С детьми. Завтра подам документы в суд. Ключи от квартиры оставлю. Но знайте: я уже подала заявление на арест ваших счетов и той, «вашей», квартиры на Центральной. До решения суда вы не сможете ничего продать или снять.
Я пошла к выходу. Надя, участковый и понятая — за мной.
— Вероника! — крикнул Дмитрий. В его голосе была настоящая паника. — Подожди! Давай поговорим! Я всё исправлю!
Я остановилась у двери. Обернулась.
— Пять пощёчин, Дмитрий. При двадцати людях. Вы с матерью думали, я буду терпеть вечно. Вы ошиблись.
Я вышла. Дверь закрылась. Звук щелчка был самым громким в моей жизни.
На лестничной площадке я вздохнула. Колени подкосились. Надя подхватила меня.
— Всё. Ты молодец. Всё правильно.
— Спасибо, — прошептала я.
В такси я смотрела на огни города. Щёки дико горели. По лицу текли слёзы. Первые за весь день.
Не слёзы боли. Облегчения.
— Немедленно освободи эту квартиру. Здесь буду жить я! — удивила мать бывшего мужа