Снег падал за окном роскошного ресторана «Панорама» густо, бело и бесшумно, словно стараясь завуалировать, укутать весь город, все его грехи и нелепости. Внутри же было шумно, жарко и крикливо ярко. Корпоратив «Альфа-Банка» был в разгаре. Шампанское лилось рекой, смех становился всё громче и фальшивее, танцы – развязнее.
В самом центре этого марева, за столиком у окна, сидели двое: Андрей, начальник кредитного отдела, и Катя, новая стажёрка из маркетинга. Он, уже изрядно выпивший, с развязавшимся галстуком, жестикулировал. Она, наклонившись к нему, звонко смеялась в ладошку. Её глаза блестели не от шампанского, а от чувства собственной избранности – вот он, успешный, влиятельный мужчина, и он принадлежит ей, а не той катороя, дома.
– И представляешь, – захлёбываясь от смеха, говорил Андрей, тыча пальцем в экран телефона, который он держал как трофей, – а она мне с утра по вацапу: «Андрюш, не забудь купить сметаны, щи буду варить, ты любишь с хреном». С хреном! Я еду, на встречу с миллионным клиентом, а у меня жена про щи и хрен!
Катя закатила глаза, изображая вселенское сочувствие.
– Боже, как ты с этим живешь? Щи, хрен… Это же так… деревенщина.
– Ага! – Андрей поднял бокал. – Вот именно! Моя корова дома щи варит! Пока мы тут делаем деньги и живём в кайф!
Они чокнулись, выпили, и их смех, громкий и похабный, прокатился по их уголку. Парочка коллег по соседству обернулась, кто-то усмехнулся, кто-то нахмурился, но в общем гуле их слова потонули. Никто не слышал. Казалось, никто.
Андрей чувствовал себя победителем. Молодая любовница, карьера на взлёте, а там, в трёхкомнатной клетке на окраине, – символ прошлой, унылой жизни, его Лиза, которую он когда-то, лет десять назад, называл «моим ангелом». Теперь она была «коровой». Удобно, обидно, и это щекотало нервы, добавляло острых ощущений.
Он не заметил, как главные двери в банкетный зал приоткрылись. Не заметил, как в проёме на мгновение застыла фигура в стеганном пальто, в вязаной шапке, из-под которой выбились пряди светлых волос. Она смотрела на этот шум, на этот блеск, ища глазами одного человека.
Её звали Лиза. Она действительно только что сняла с плиты кастрюлю с щами. Аромат тушёной капусты, мяса и лаврового листа ещё витал в их квартире, пропитывая всё – шторы, диван, фотографии на стене, где они с Андреем молодые, счастливые, в Крыму. Она поставила кастрюлю в сторонку, накрыла полотенцем – «пусть настоится», и вдруг вспомнила, что забыла купить сметаны. Андрей обожал щи со сметаной. Она наспех переоделась, накинула пальто и поехала в ближайший круглосуточный. По дороге подумала: а ведь у Андрея корпоратив в «Панораме». Он говорил, скучно будет, начальство, протокол. Бедный, устанет. Может, заехать?Забрать на машине.А то устанет.. Он будет рад. Ну, или не очень, он на людях любит держаться строго. Но она так гордилась им. И ей, честно, было одиноко в тихой квартире, пахнущей щами.
Охранник на входе в ресторан, увидев её скромный вид, хотел было остановить, но она тихо сказала: «Я к мужу, Андрею Семёнову, из «Альфа-Банка». Корпоратив». Он пропустил, недоуменно пожав плечами.
Лиза вошла в зал. И тут её накрыло волной – шума, тепла, запаха дорогой парфюмерии и алкоголя. Она зажмурилась на секунду, чувствуя себя нелепо, серой мышкой в этом царстве павлинов. Она начала пробираться между столиками, робко оглядываясь. И вдруг услышала знакомый хохот. Смех Андрея. Она обернулась.
Он сидел спиной к ней. Рядом с ним – прекрасная девушка в чёрном платье, с идеальным маникюром. Его рука лежала на её колене. И он, громко, на весь их столик, произносил ту самую фразу, выкрикивал её, как тост, как афоризм своей успешной жизни:
– Моя корова дома щи варит!
Смех Кати, как серебряный колокольчик, звенящий осколками, вторил ему.
Всё. Больше Лиза ничего не слышала. Звук в зале выключился. Она замерла, превратившись в соляной столб, в ледяную глыбу посреди этого тропического ада. Она не чувствовала ни ног, ни рук. Только страшный, всепоглощающий холод внутри, в самой глубине грудной клетки, там, где ещё минуту назад билось любящее сердце.
Она не знала, сколько простояла так – секунду, минуту. Но постепенно тишина вокруг стала относительной. Она начала замечать детали. Соседний столик. Там сидела пара. Муж, такой же лощёный, как Андрей, сначала хохотал вместе со всеми. Но потом его взгляд скользнул по Лизе. Увидел её лицо. Белое, как снег за окном, с огромными глазами, в которых читалась не боль даже, а какое-то окончательное, бездонное понимание. И его смех застрял в горле. Он толкнул локтем жену, та обернулась. Их веселье сменилось неловкостью.
Дальше, как круги по воде, тишина – не настоящая, а тишина замешательства – стала расползаться от Лизы. Вот перестала болтать девушка у стойки бара, уставившись. Вот диджей сбавил громкость, увидев, что внимание толпы сместилось. Шёпот, как ропот волн, покатился по залу: «Кто это?», «Боже, это же жена Андрея…», «Он же говорил, что она…»
И вот уже весь их сектор, а затем и пол-зала замерли. Замерли, уставившись на фигуру в стёганом пальто посреди бального великолепия, и на Андрея с Катей, которые, наконец, почувствовав всеобщее внимание, обернулись.
Андрей обернулся последним. Он ещё улыбался, его губы всё ещё хранили форму той похабной фразы. Он увидел жену. Увидел её глаза. Увидел, как вся кровь отлила от её лица, оставив его прозрачно-фарфоровым. Увидел, как дрогнула её нижняя губа. И в его пьяном, возбуждённом мозгу что-то щёлкнуло. Трезвый, леденящий ужас пронзил его насквозь, от темени до пяток. Весь его напускной пафос, вся самоуверенность лопнули, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь липкий, постыдный осадок.
– Лиза… – выдавил он, и голос его, ещё минуту назад такой громкий и властный, стал тонким и сиплым.
Катя, глупая девочка, попыталась сохранить лицо. Она сделала надменное выражение и слегка отодвинулась от Андрея, но её панический взгляд выдавал её полностью.
Лиза не смотрела на Катю. Она смотрела только на него. На того мальчика, с которым ела мороженое на набережной, на того мужчину, который дрожащими руками держал их новорождённую дочь, на того уставшего человека, которому она по вечерам ставила на стол тарелку тех самых щей. Она видела все эти образы, наложенные друг на друга, и видела того, кто сидел сейчас перед ней – чужого, опустошённого, жестокого человека в дорогом пиджаке.
Она не закричала. Не заплакала. Не бросилась с кулаками. Она просто медленно, очень медленно, кивнула. Кивнула, будто говоря: «Да. Я поняла. Всё поняла».
Потом она развернулась и пошла к выходу. Её движения были странно механическими, но походка – прямой и твёрдой. Толпа перед ней расступалась, как перед призраком. Никто не смел вдохнуть. Даже музыка окончательно затихла. Только её шаги, тяжёлые, глухие, отдавались по паркету.
Она вышла в фойе, потом на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо, но он был не холоднее того, что творилось у неё внутри. Снег падал на её щёки, и она не понимала, тают ли это снежинки или слёзы, которых она пока не чувствовала пока шла к машине.
А в зале взорвался гул. Все заговорили разом. Андрей вскочил, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по белоснежной скатерти, как кровь.
– Лиза! Подожди! – закричал он, но его голос потерялся в общем гуле. Он бросился за ней, спотыкаясь, налетая на стулья. Катя осталась сидеть одна, и теперь на неё смотрели уже не с завистью, а с нескрываемым презрением и любопытством.
Андрей выбежал на улицу. Лиза уже садилась в старенькую «Тойоту», их семейную машину, которую он давно просил продать.
– Лиза! – он подбежал, схватил её за руку. – Лиза, это не так… это шутка была, ты понимаешь? Все так шутят! Мы выпили…
Она вырвала руку. Посмотрела на него. И в её взгляде не было ни ненависти, ни гнева. Была пустота. Та самая пустота, что бывает после долгой, изматывающей боли, когда чувства уже сожжены дотла.
– Щи будут холодные, – тихо сказала она. – И сметаны я не купила.
И захлопнула дверцу. Завела мотор. Он бил кулаками по стеклу, кричал что-то, но машина тронулась и медленно растворилась в белой пелене снега.
Он стоял посреди сугроба, в дорогих туфлях, без пальто, и дрожал. Дрожал не от холода. Дрожал от осознания. Всё рухнуло. В один момент. Из-за одной глупой, жестокой фразы, брошенной в пылу хвастовства перед девчонкой. Он представил пустую квартиру. Холодную плиту. Фотографии в Крыму. И дочку, которая завтра должна приехать из университета. «Пап, а мама щи сварила? Ты же любишь с хреном».
Он вернулся в ресторан за пальто. Весь зал смотрел на него как на прокажённого. Шёпот, усмешки, жалостливые взгляды. Даже начальник, подойдя, не похлопал его по плечу, а лишь сухо сказал: «Соберись, Андрей. Не красиво». Кати на месте уже не было – смылась, почуяв, что игра проиграна.
Домой он ехал на такси. Всю дорогу молчал, глядя в чёрное окно. Подъезд их дома показался ему склепом. Он с трудом вставил ключ в замок, повернул.
В квартире пахло щами. Тепло, густо, по-домашнему. На кухне горел свет. На столе стояла та самая кастрюля, накрытая полотенцем в горошек. Рядом – миска, ложка, кусок чёрного хлеба. Всё, как он любил. Как будто ничего не произошло.
– Лиза? – крикнул он, но в ответ была тишина.
Он прошёл в спальню. Шкаф её был открыт, часть вещей исчезла. На туалетном столике не было её простенькой косметички, её щётки не было в ванной. На холодильнике, на магните с Эйфелевой башней (память об их единственной заграничной поездке), висел листок.
«Андрей. Не пытайся искать. Мне нужно побыть одной. Дочке я напишу сама. Щи можешь разогреть. В морозилке котлеты. Ключи от машины и карточки оставила на тумбе. Лиза».
Он подошёл к окну. Снег всё шёл. Он смотрел на белые, чистые улицы, которые она только что пересекла, унося с собой его прежнюю жизнь. И он вдруг с невероятной ясностью понял, что потерял. Потерял не «корову». Потерял тот самый дом, тот самый запах, тот самый покой и ту безоговорочную любовь, которая грела его все эти годы, пока он носился в погоне за чем-то мнимым. Он потерял свой глоток воздуха. И щи, которые стояли на плите, были не символом глупости, а символом этой любви. А он этим похвастался и растоптал.
Он подошёл к плите, снял полотенце, зачерпнул ложкой. Попробовал. Щи были идеальными. Насыщенными, наваристыми, с той самой кислинкой, которую он любил. С хреном, который она всегда терла сама.
Он сел за стол, опустил голову на руки. И наконец, наедине с тишиной и ароматом домашней еды, которая вдруг стала пахнуть тоской и смертью всего самого дорогого, Андрей Семёнов тихо, по-детски, разрыдался.
А за окном снег продолжал укутывать город, стараясь спрятать, сровнять все его язвы. Но некоторые раны были слишком глубоки, и никакой снег не мог их скрыть.
«Неспроста»