Саша вошёл в квартиру с видом человека, который только что совершил подвиг — и теперь отчаянно вспоминает, какую именно легенду он всем рассказал. В его глазах читалась вселенская скорбь, перемешанная с актёрской самодеятельностью школьного драмкружка.
— Наденька, — сказал он, снимая ботинки с грацией умирающего лебедя. — Времена нынче суровые. В компании кризис. Начальство звереет. В общем, в этом месяце — только голый оклад. Придется затянуть пояса.
Он вздохнул так тяжко, что наш кот Барсик, мирно спавший на пуфике, приоткрыл один глаз, оценил масштаб трагедии, фыркнул и отвернулся. Барсик фальшь чувствовал лучше, чем налоговая — серую бухгалтерию.
— Только оклад? — переспросила я, не отрываясь от нарезки салата. Нож ритмично стучал по доске: тук-тук-тук. Звук, похожий на отсчет последних секунд жизни чьей-то репутации. — Совсем беда?
— Совсем, — Саша отвел глаза и принялся с остервенением тереть пятно на обоях, которое не замечал три года. — Говорят, премии заморозили до лучших времен. Экономия фонда.
Я кивнула. Мое лицо выражало смирение жены декабриста, готовой ехать за мужем хоть в Сибирь, хоть в «Ашан» за гречкой по акции. А внутри меня уже щелкнул невидимый тумблер. Потому что Саша врал. Врал бездарно, как троечник у доски, забывший, в каком году была Куликовская битва.
Мой муж — человек неплохой, но ведомый. Его совесть чиста и прозрачна, как витрина магазина, которую только что ограбили. И если он начинал говорить штампами из новостей про «кризис», значит, где-то рядом маячила тень кукловода.
На следующее утро я сделала один звонок. Ленка из бухгалтерии, моя старая знакомая, была лаконична:
— Надюш, ты чего? Приказ еще в четверг подписали. Всем по полтора оклада накинули. Квартальная же. Твой Саша в ведомости чуть ли не первый расписался — лучился довольством, как кот у миски со сметаной.
Я положила трубку и налила себе кофе. Значит, «кризис». Значит, «пояса затянуть».
Сначала я хотела устроить скандал. Бросить тарелку, желательно фамильную, чтобы звон стоял на весь подъезд. Но потом заметила деталь, которую упустила вчера. Пока Саша рассказывал мне про тяжелую долю офисного планктона, он сжимал телефон. А через полчаса, запершись в туалете, шепотом отчитывался: «Да, ма… сказал. Нет, не заподозрила. Она же у меня доверчивая… Да, как договаривались».
Пазл сложился. Это была не просто жадность. Это была спецоперация. И руководил ею генерал в юбке — Анжелика Ивановна, моя любимая свекровь. Женщина, чье эго зашкаливало, а тактичность помещалась в наперстке, и там еще оставалось место.
— Доверчивая, значит? — прошептала я своему отражению. — Ну что ж. Поиграем в доверчивость.
В воскресенье я накрыла стол. Повод был придуман на ходу — «День пирога». Саша нервничал, но виду не подавал. Деньги, судя по всему, жгли ему «карман», как украденные у дракона сокровища.
Анжелика Ивановна прибыла ровно в два. Она не входила в комнату — она вплывала, как крейсер «Аврора», готовый дать залп по Зимнему дворцу моего спокойствия. Следом золовка, Леночка 35-летняя дева, чьим главным достижением в жизни было умение профессионально страдать от безденежья.
— Наденька, — прогудела свекровь, оглядывая стол. — Салат с майонезом? В твоем возрасте пора бы думать о холестерине. Мужчине нужна здоровая пища, а не этот жирный удар по печени.
— Анжелика Ивановна, я берегу печень Саши для более серьезных испытаний. Например, для ваших визитов, — улыбнулась я, подкладывая ей самый большой кусок пирога.
Свекровь поперхнулась, но быстро восстановила боевой настрой.
— Остришь? Ну-ну. Юмор хлеба не заменит. Кстати, о хлебе. Леночке нужно сапоги купить. Зима на носу, а у девочки подошва отходит.
Леночка тут же сделала лицо сиротки, у которой злая мачеха отобрала последний кусок.
— Да, так все дорого… А у Саши, я слышала, на работе трудности? — она скосила глаза на брата.
Саша побледнел и уткнулся в тарелку, пережевывая кусок пирога с таким усердием, будто хотел превратить его в атомы.
— Трудности — не то слово! — подхватила я, наливая чай. Голос мой звенел от сочувствия. — Бедный Саша так переживает! Представляете, у них в отделе такая неразбериха…
Я сделала паузу. Анжелика Ивановна замерла с чашкой у рта. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только чавканьем кота.
— Представляете, — продолжила я, глядя прямо в глаза мужу, — Саша получил огромную премию. Просто гигантскую. И теперь он совершенно извелся: как же ею правильно распорядиться? Он ведь у нас такой ответственный, боится ошибиться.
Эффект превзошел ожидания. Саша выронил вилку. Она со звоном ударилась о тарелку, прозвучав как гонг, объявляющий начало раунда.
— Премию? — переспросила Леночка, и в ее глазах загорелись счетчики такси.
А Анжелика Ивановна, забыв про конспирацию, победно выпрямилась. Ее распирало от желания показать, кто здесь главный стратег.
— Ты, что признался!? — гаркнула она, даже не глядя на позеленевшего сына. — Я же тебе сказала: «Саша, деньги — это власть. Не смей отдавать жене все до копейки. Жене знать не обязательно, у нее сразу потребности появятся — то шторы, то шуба. А у нас — семья! Леночке ремонт нужен, у меня дача простаивает».
Саша закрыл глаза. Он понял: «Аврора» только что дала залп по своим.
Я медленно отпила чай. Вкус победы был слаще любого десерта.
— Вот как? — я перевела взгляд со свекрови на уничтоженного мужа. — Значит, совет «не отдавать жене» и легенда про «кризис» — это ваша идея, Анжелика Ивановна?
Свекровь осеклась. До нее начало доходить, что она только что собственноручно сдала сына с потрохами. Но гордость не позволяла отступать.
— А хоть бы и моя! — фыркнула она, поправляя массивную брошь на груди. — Мать плохого не посоветует. Мужчина должен иметь заначку. А ты, Надя, должна понимать: семья — это не только ты, это мы все!
— Интересная концепция, — я откинулась на спинку стула. — Значит, когда Саше нужно лечить зубы или чинить машину, деньги берутся из нашего общего бюджета. А когда Саша получает премию — это «заначка» для ремонта Леночки? У вас, Анжелика Ивановна, логика гибкая.
— Как ты смеешь?! — взвизгнула Леночка. — Мама хотела как лучше!
— Лучше для кого? — Для 40-летнего мужчины, который прячет деньги от жены по маминой указке, как школьник прячет двойку в дневнике?
Я повернулась к мужу. Он сидел, вжав голову в плечи. Ему было стыдно. Но больше, чем стыдно, ему было страшно.
— Саша, — сказала я ласково. — У тебя есть уникальный шанс. Прямо сейчас. Ты можешь проявить характер. Вариант А: ты подтверждаешь, что ты взрослый мужчина, глава своей семьи, и мы сами решаем, куда идут наши доходы. Вариант Б: ты отдаешь премию маме на «ремонт», но тогда и питаться, стираться и жить ты переезжаешь к маме. Вместе с Леночкой. И это не ультиматум. Это логистика.
Саша поднял глаза. Он посмотрел на маму, чье лицо наливалось пунцовым цветом, потом на меня — спокойную, улыбающуюся, подливающую кипяток в заварник.
— Мам, — голос Саши дрогнул, но потом окреп. — Надя права. Это наша премия. И у нас на нее планы.
— Что?! — Ты… ты подкаблучник! Я тебя растила, я ночей не спала! А ты променял мать на… на эту?!
— Эта, — перебила я холодно, — варит ему суп и терпит его храп. А вы, Анжелика Ивановна, учите его врать. Разница существенная.
Свекровь вскочила, опрокинув стул.
— Ноги моей здесь больше не будет! Лена, собирайся! Мы уходим из этого дома разврата и неблагодарности!
— Сапоги… — пискнула Леночка, но под взглядом матери сникла.
Они уходили шумно, с хлопаньем дверями и проклятиями, достойными шекспировской трагедии в сельском клубе. Когда дверь захлопнулась, в квартире стало тихо.
Саша сидел, обхватив голову руками.
— Надь, прости. Я как дурак… Она так убедительно говорила…
— Саша, — я подошла и положила руку ему на плечо. — Запомни одну простую вещь. Врать жене — это как плевать против ветра. И лицо мокрое, и стоишь как идиот.
Он криво усмехнулся.
— И что теперь?
— Теперь? — я достала телефон. — Теперь ты переводишь мне эту премию. Всю. До копейки. Это будет штраф за моральный ущерб и плохую актерскую игру. А я, так и быть, куплю тебе тот спиннинг, о котором ты ныл полгода. Но только после того, как я куплю себе пальто.
— Справедливо, — вздохнул муж и потянулся за телефоном.
Вечером мы пили чай. Саша был притихший, но какой-то облегченный, словно сбросил тяжелый рюкзак. А я смотрела на ночное небо и думала о том, что семья — это не кровные узы, а умение вовремя заметить, когда твой близкий человек начинает плясать под чужую дудку, и аккуратно, но сильно отобрать этот инструмент.
Дорогие мои, доверие в браке — вещь хрупкая, как хрустальная ваза. Но если кто-то пытается в эту вазу нагадить «мудрыми советами» со стороны, не бойтесь разбить её об голову советчика. Ваза новая купится, а вот уважение к себе — товар штучный, возврату и обмену не подлежит.
— У тебя хорошая должность, на ней много платят, так что подаришь маме дорогие аксессуары — сказал супруг