В тот вечер на кухне пахло пригоревшей зажаркой и успокоительным — любимый аромат Тамары Петровны, когда она готовилась учить жизни.
Виталик сидел за столом, нервно катая хлебный мякиш по клеенке. Свекровь стояла у окна, выпрямив спину так, будто проглотила лом.
— Оля, сядь, — сказал муж, не поднимая глаз. — Нам надо пересмотреть финансовую конституцию нашей семьи.
Я выключила воду, вытерла руки о фартук и села напротив. Слово «конституция» явно было не из лексикона Виталика. Он обычно говорил «бабки» или «лавэ». Это говорила Тамара Петровна.
— И что не так с нашей конституцией? — спросила я, глядя на свекровь.
— Сын работает на износ, — вступила Тамара Петровна, не поворачиваясь. — А денег в доме не прибавляется. Мы тут посчитали… Оля, ты слишком много тратишь на ерунду.
— На какую? — голос у меня был ровный, хотя в висках начало стучать.
— Маникюры эти, кофе на вынос, — Виталик наконец поднял глаза, и в них плескалась обида пятилетнего ребенка. — Я пашу, получаю восемьдесят тысяч. Ты — шестьдесят. А живем мы, как бедняки. В общем, так. Я решил. Переходим на раздельный бюджет. Европейская модель.
Он пододвинул ко мне тетрадный лист.
— Квартплата пополам. Еда — каждый себе. Химия, интернет — пополам. Остальное — личные деньги.
— «Сынок, вводи раздельный бюджет, жена тебя объедает», — процитировала я фразу, которую случайно услышала неделю назад, когда вернулась с работы раньше. — Это ведь ваша идея, Тамара Петровна?
Свекровь поджала губы:
— Это идея здравого смысла. Хватит тянуть с мужика жилы. Пусть каждый живет на то, что заработал.
Я посмотрела на мужа. Он сиял. Он уже мысленно тратил свои «освобожденные» миллионы на новую резину для машины и игровые приставки. Он искренне верил, что я — черная дыра, куда улетает его богатство.
— Хорошо, — сказала я.
Виталик моргнул. Он ждал истерики.
— Что «хорошо»?
— Я согласна. С завтрашнего дня. Холодильник делим: верхняя полка моя, нижняя твоя. Стиральный порошок у меня свой, купи себе пачку. Шампунь, зубная паста — тоже.
— Вот и славно, — Тамара Петровна победно улыбнулась. — Наконец-то у мальчика появятся деньги.
Первые три дня Виталик ходил гоголем. Он притащил домой пакет самых дешевых сосисок, блок табака и упаковку пенного.
— Учись экономить, мать, — бросил он мне, запихивая сосиски на свою полку.
Я промолчала. На своей полке я разложила контейнеры с запеченной индейкой, овощной салат, творожный сыр и авокадо. Готовила я теперь только на одну порцию. Это занимало ровно двадцать минут.
Сбой в системе произошел в четверг.
Я сидела на кухне, ужинала. Виталик зашел, потянул носом воздух.
— Котлетами пахнет? — спросил он с надеждой.
— Паровыми биточками из индейки.
Он открыл холодильник. На его полке сиротливо лежала засохшая половинка сосиски и пресервы селедки.
— Слушай, Оль, дай пару котлет? Я завтра куплю продуктов, сегодня не успел.
— Одна котлета — сто пятьдесят рублей, — спокойно ответила я, не отрываясь от телефона.
— Ты чокнулась? — он захлопнул дверцу. — Я тебе муж или кто?
— Ты — партнер по европейской модели бюджета. В магазине тебе продукты бесплатно не дают, потому что ты муж кассирши?
Он фыркнул, заварил себе лапшу и порезал туда сосиски (пачку нашел в старых запасах) и ушел есть в комнату. Я слышала, как он громко жалуется кому-то по телефону: «Совсем озверела, куска хлеба зимой не выпросишь».
На второй неделе закончилась туалетная бумага. Я заметила это утром, достала из своей тумбочки личный рулон и ушла на работу. Вечером вернулась — рулона в туалете нет.
Виталик встретил меня злой, как цепной пес.
— Ты бумагу специально спрятала?!
— Я взяла свою. Твоя закончилась. В списке общих расходов «бумага» стояла в графе «каждый сам». Ты забыл купить? Ну, бывает. Газеты в ящике есть.
Он смотрел на меня с такой ненавистью, что, если бы взглядом можно было жечь, я бы превратилась в кучку пепла. Но промолчал. Гордость не позволяла признать поражение.
К концу месяца Виталик стал похож на побитую собаку. Он похудел, рубашки носил несвежие (порошок он купил самый дешевый, и тот не отстирывал пятна, а кондиционер он счел «бабской прихотью»).
Двадцать пятого числа, за три дня до зарплаты, у него заболел зуб.
Он ходил по квартире, держась за щеку, и стонал.
— Оль, есть обезболивающее?
— Порошок в аптечке. Пакетик — сорок рублей.
— Да пошла ты со своими расчетами! — взревел он. — У меня денег нет, понимаешь?! Вообще нет!
— А где же они? — я искренне удивилась. — Ты же восемьдесят тысяч получаешь. Квартплата — пять, продукты ты ел дешевые… Ты должен быть миллионером.
— Не твое дело! Дай денег на стоматолога. Займи. Я с зарплаты отдам. Пять тысяч.
Я покачала головой.
— У меня нет свободных. Я купила абонемент в бассейн и отложила на отпуск.
Он выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Поехал к маме. Я знала, что Тамара Петровна даст. Она всегда давала. Правда, потом выедала мозг чайной ложечкой, но это уже не мои проблемы.
День Икс настал первого числа. День подведения итогов.
Виталик пришел с работы, швырнул ключи на тумбочку. За ним вошла Тамара Петровна. Видимо, пришла проверять, как я «обобрала» ее сына.
— Ну что, — начал муж. — Давай сводить дебет с кредитом.
Он достал мятый листок.
— Я потратил… короче, всё потратил. Цены конские. Ты была права, готовить самому невыгодно. Давай возвращать всё как было. Я отдаю тебе карту, ты ведешь хозяйство.
— Подожди, — перебила Тамара Петровна. — А отчет Ольги? Оля, сколько ты сэкономила на моем сыне?
Я молча достала из сумки папку с файлами.
— Вот мои расходы. Питалась я отлично, купила новые сапоги, отложила тридцать тысяч.
Свекровь хищно прищурилась:
— Тридцать тысяч? С зарплаты в шестьдесят? Значит, Виталик тебя кормил?
— Нет. Я кормила себя сама. А вот куда девались деньги Виталика — это интересный вопрос.
Я открыла вторую страницу. Распечатку с его банковского приложения. Пароль он не менял годами — дата рождения мамы.
— Смотрим, — я провела пальцем по строчкам. — Зарплата пришла: 82 000. В тот же день перевод: «Маме» — 15 000. Через три дня: «Маме на лекарства» — 5 000. Еще через неделю: «Маме на ремонт дачи» — 20 000. Итого за месяц Виталик перевел вам, Тамара Петровна, сорок тысяч рублей.
Все возражения сразу же закончились.
— Это… — Виталик покраснел до корней волос. — Это помощь. Мама одна живет.
— Я не против помощи, — сказала я спокойно. — Но давай посчитаем. Ты отдал маме половину зарплаты. Осталось сорок. Из них ты отдал пять за квартиру. Осталось тридцать пять. На эти деньги ты жил. Ел сосиски, ходил пешком, стрелял сигареты.
Я перевернула страницу.
— А вот выписка за прошлый год, когда бюджет был общим. Каждый месяц уходило по 30-40 тысяч. Я думала, мы копим на машину. А мы спонсировали вашу дачу, Тамара Петровна.
Свекровь выпрямилась, лицо ее пошло красными пятнами.
— Не смей считать чужие деньги! Сын обязан заботиться о матери! А ты, значит, крысила? В тайне справки наводила?
— Я просто хотела понять, почему мой муж при зарплате в восемьдесят тысяч ходит в рваных носках. Оказалось, потому что у него две семьи. Одна — со мной, где он ест и спит. И вторая — с вами, куда он носит все деньги.
— Ты перегибаешь, — буркнул Виталик. — Ну помогал. Что такого? Теперь не буду. Давай мириться.
Я закрыла папку. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Не будет никакого «мириться», Виталик. Эксперимент удался. Я поняла, как прекрасно жить, когда не нужно содержать взрослого мужика и его маму.
— Ты меня выгоняешь? — он опешил. — Это и моя квартира!
— Нет, милый. Квартира моей бабушки. Ты здесь просто прописан. Вещи можешь собрать сейчас, а можешь потом забрать. Я замки завтра сменю.
Он посмотрел на мать. Тамара Петровна стояла, поджав губы, но в глазах ее была паника. Ей нужен был сын-спонсор, а не сын-нахлебник, который сейчас придет жить в ее идеальную, чистую однушку.
— Оля, ну зачем так резко? — голос свекрови стал бархатным. — Дело молодое, притретесь…
— Не притремся. Вы хотели, чтобы сын не тратил на меня деньги? Ваша мечта сбылась. Теперь все его деньги — только ваши. И он сам — тоже ваш бонус.
Я встала и открыла входную дверь. Из подъезда тянуло сыростью и чужим борщом.
— Уходите. Оба.
Виталик пытался что-то сказать, но махнул рукой и пошел в коридор обуваться. Он выглядел не как мужчина, а как большой, обиженный подросток, которого злая воспитательница лишила полдника.
Когда дверь захлопнулась, я не почувствовала сожаления. Только огромное, звенящее облегчение. Я пошла на кухню, открыла холодильник, достала баночку икры, которую купила «на праздник», и сделала себе бутерброд.
Праздник наступил. Самый лучший праздник в моей жизни.
— Мама сказала, что если ты теперь богатая, то можно вернуть всё назад, — пробормотал бывший