В ресторане «Платина» тишина стоила дороже, чем еда. Здесь не гремели вилками и не смеялись громко. Здесь заключали сделки, от которых зависела жизнь целого города.
Андрей Романов, владелец заводов и торговых центров, смотрел на сына. Одиннадцатилетний Миша сидел в кресле-коляске, уткнувшись в планшет. Он был здесь, но его не было. Четыре года назад, после несчастного случая на обледенелой дороге, мальчик закрылся в себе, как устрица. Врачи в Израиле, Германии и Китае говорили одно и то же: «Физиология позволяет. Блок в голове. Он не хочет бороться».
Андрей ненавидел это «не хочет». Он привык покупать желания. Он купил лучшие тренажеры, нанял светил медицины, но сын угасал, превращаясь в манекен в дорогой оболочке.
— Михаил, убери планшет, — голос Андрея звучал сухо, как треск сухой ветки. — Принесли стейк.
— Я не голоден.
— Я не спрашивал. Ешь. Белок нужен мышцам.
— Каким мышцам, пап? — Миша поднял глаза. В них была такая взрослая, ледяная пустота, что Андрею захотелось выть. — Тем, которые не работают?
Андрей сжал ножку бокала так, что та, казалось, сейчас хрустнет. Он хотел ответить, но в этот момент периферийным зрением уловил движение у входа.
Метрдотель, вышколенный цербер в черном костюме, преграждал путь маленькой фигурке.
— Девочка, здесь частная территория. Выход там.
— Мне нужно к тому дяде, — голос был звонкий, прорезавший ватную тишину зала.
Андрей повернул голову. Девчонка. Лет десяти. В старой, застиранной куртке, из которой она явно выросла — рукава коротки. На ногах — кеды с оторванной липучкой. Две тугие косички, темные, как смоль.
Она проскользнула под рукой охранника ужом и направилась прямо к столику Романова. Посетители — дамы в шелках и мужчины в костюмах за полмиллиона — брезгливо морщились, словно в зал залетела навозная муха.
— Охрана! — рявкнул Андрей. — Вы за что деньги получаете? Почему у меня перед лицом бродяги ходят?
Девочка подошла вплотную. От неё пахло не помойкой, как ожидал Андрей, а дождем и дешевым стиральным порошком. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было страха. Только странное, пугающее спокойствие.
— Я не бродяга, — сказала она.
— А кто? Попрошайка? — Андрей достал бумажник. — Сколько тебе надо, чтобы исчезнуть? Тысяча? Пять?
Он швырнул красную купюру на стол. Девочка даже не посмотрела на деньги. Она перевела взгляд на Мишу. Мальчик впервые за обед оторвался от экрана.
— Убери деньги, — тихо сказала она. — Дай мне поесть, и я подниму на ноги твоего сына.
В зале повисла тишина. Казалось, даже вытяжка перестала гудеть. Андрей почувствовал, как к лицу приливает жар. Это было уже слишком. Наглость, помноженная на издевательство.
— Ты что, смеешься? — прошипел он, нависая над ней. — Ты хоть знаешь, сколько профессоров его смотрели? Ты, мелочь подзаборная, поднимешь?
— Профессора лечат тело, — ответила она, не отступая ни на шаг. — А ему нужно, чтобы в него поверили. По-настоящему.
— Пошла вон! — заорал Андрей, теряя остатки самообладания. — Вышвырнуть её! Сейчас же!
Два дюжих охранника подхватили её под руки. Девочка не сопротивлялась. Уходя, она успела коснуться плеча Миши. Быстро, коротко, словно передавая заряд тока.
— Не сдавайся, — шепнула она ему. — Ты сможешь. Я знаю.
Её выволокли за дверь. Андрей тяжело опустился на стул, расстегивая ворот рубашки. Сердце колотилось где-то в горле.
— Уходим, — бросил он, не глядя на сына. — Аппетит испортили, негодяи.
Они ехали молча. Андрей смотрел в окно на серый, мокрый город. Злость медленно отступала, оставляя место привычной тоске.
— Пап, — голос Миши дрогнул.
— Что?
— У меня плечо горит.
Андрей обернулся. Сын сидел, прижав ладонь к тому месту, где его коснулась девчонка.
— Ударился?
— Нет. Там… тепло. Странно так. Пап, она на меня так смотрела… Не как на безнадежного. А как на нормального.
Андрей нахмурился.
— Мало ли сумасшедших ходит. Забудь.
— Она сказала, что знает, как помочь. Пап, у неё глаза были… как у меня.
Андрей замер. «Глаза как у меня». Он вспомнил этот взгляд. Прямой, чуть с прищуром, упрямый. До дрожи знакомый взгляд.
В голове словно щелкнул затвор.
Десять лет. Нет, одиннадцать. Ольга. Его секретарша. Тихая, исполнительная Оля, которую он уволил одним днем, когда узнал, что она «в положении». У него тогда горел контракт с арабами, ему нужны были работники 24/7, а не декретницы. Он дал ей конверт с деньгами и сказал: «Решай свои проблемы сама». И она исчезла.
Девочке на вид лет десять. Темные волосы. И этот взгляд.
— Тормози! — заорал Андрей так, что водитель дернул руль. — Разворачивайся!
— Андрей Викторович, там сплошная…
— Плевать на сплошную! В ресторан! Быстро!
Администратор трясся, как осиновый лист.
— Ушла она, Андрей Викторович! Вы же сами велели… Минут сорок назад. Куда? Кажется, в сторону вокзала, там подземный переход.
Андрей выскочил на улицу. Дождь усилился. Он бежал по лужам в туфлях за тысячу долларов, расталкивая прохожих. Плевать на статус. Плевать на все.
Он нашел её у входа в метро. Она сидела на корточках, пересчитывая мелочь в ладони. Рядом стоял пакет с какими-то булками.
Андрей остановился, тяжело дыша. Девочка подняла голову.
— Ты? — спросила она спокойно. — Передумал кормить?
— Как тебя зовут? — хрипло спросил он.
— Катя.
— А маму?
— Ольга.
Земля качнулась. Андрей оперся рукой о холодную гранитную стену перехода.
— Веди к маме. Сейчас же.
— Не пойду, — она спрятала мелочь в карман. — Она расстроится. Она не любит, когда я с богатыми разговариваю. Говорит, у них вместо сердца калькулятор.
Эти слова стали ударом сильнее, чем пощечина.
— Катя, — Андрей присел перед ней на корточки. Брюки моментально намокли в грязи. — Тот мальчик в коляске… Ему правда нужна помощь. Ты обещала.
Катя помолчала, изучая его лицо. Потом вздохнула, совсем как взрослая женщина.
— Ладно. Пошли. Тут недалеко.
«Недалеко» оказалось старым общежитием на окраине промзоны. Обшарпанные стены, запах жареной рыбы и сырости. Комната в конце коридора.
Катя открыла дверь своим ключом.
— Мам, я пришла!
Андрей шагнул через порог и замер. Комната была крошечной. Диван, стол, шкаф — всё старое, но идеально чистое. На столе стопка тетрадей — кто-то проверял уроки.
Женщина стояла у плиты спиной к ним.
— Катюш, хлеб купила?
Она обернулась. И банка с крупой выпала у неё из рук. Грохот рассыпавшейся гречки показался оглушительным.
Ольга изменилась. Постарела, осунулась. В уголках глаз залегли морщины, руки огрубели. Но это была она.
— Ты… — одними губами произнесла она.
— Здравствуй, Оля, — Андрей стоял в дверях, огромный, нелепый в своем дорогом костюме посреди этой нищеты. — Я… мы пришли.
Из-за спины отца выехала коляска Миши.
Ольга перевела взгляд с Андрея на мальчика, потом на Катю. Её лицо окаменело.
— Зачем? — тихо спросил она. — Добить? Отобрать? Уходи. Тебе здесь не место.
— Оля, это моя дочь?
— Это моя дочь, — отрезала она. — Ты свой выбор сделал одиннадцать лет назад. «Решай проблемы сама», помнишь? Я решила.
— Я не знал… Я думал, ты… ну… не стала рожать.
— Не стала рожать? — она горько усмехнулась. — Конечно. Это же так удобно для бизнеса.
— Мама, не ругайся, — Катя подошла к матери и обняла её. — Он попросил. У мальчика ноги спят. Я могу разбудить.
Ольга посмотрела на дочь, и лед в её глазах треснул.
— Катя, ты же знаешь, это отнимает силы.
— Я поела, мам. Я сильная.
Ольга устало опустилась на табурет.
— Делайте что хотите. Но потом — уходите. Оба.
Катя подошла к Мише.
— Смотри на меня, — скомандовала она. — Не бойся. Будет неприятно. Сначала всегда непросто, когда живое просыпается.
Она начала разминать его голени. Её маленькие руки двигались уверенно, жестко. Это не был просто массаж. Она нажимала на какие-то точки, что-то шептала.
Андрей смотрел на это, затаив дыхание. Он вспомнил, как бабушка Ольги, деревенская знахарка, про которую Оля как-то рассказывала, лечила людей руками. Генетика? Или просто безумное желание жить?
— Ай! — вскрикнул Миша.
— Терпи! — строго сказала Катя. — Чувствуешь?
— Жжется! Как крапивой!
— Хорошо. Значит, провода целые. Ток пошел.
Она работала минут двадцать. С её лба катился пот. Миша кусал губы, на глазах выступили слезы, но он не отдергивал ноги.
— А теперь пробуй, — выдохнула Катя, отступая. — Шевели пальцем. Большим. Думай о нем. Посылай сигнал.
Миша зажмурился. Лицо покраснело от напряжения. Андрей вцепился в косяк двери до побелевших пальцев.
— Давай, сын… Давай…
Секунда. Две. Вечность.
Большой палец на правой ноге дрогнул. Едва заметно. Потом еще раз.
Андрей сполз по стене на пол. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись в беззвучном рыдании. Миллиардер, который мог купить полгорода, сидел на потертом линолеуме и плакал от счастья, потому что увидел, как дернулся палец.
Вечер опускался на промзону. Дождь закончился.
Андрей сидел на кухне на шаткой табуретке. Ольга наливала чай в чашки с разными ручками.
— Я куплю вам квартиру, — сказал он, глядя в кружку. — Большую. Кате — школу, репетиторов. Тебе не надо будет работать.
— Не надо, — Ольга поставила чайник на подставку. — Мы не продаемся.
— Это не покупка. Это… долг. Алименты. Называй как хочешь. Я не могу оставить её здесь. Она — моя кровь.
— А где ты был десять лет, папаша?
— Я был идиотом, — он поднял на неё глаза. В них больше не было надменности. Только дикая усталость и раскаяние. — Я всё пропустил. Первые шаги, первые слова. Я знаю, что не заслужил прощения. Но дай мне шанс стать отцом. Хотя бы для неё. И… Мише она нужна. Он ожил сегодня. Впервые за четыре года он улыбнулся.
В комнате дети о чем-то тихо разговаривали. Слышался смех Кати и спокойный голос Миши.
Ольга посмотрела в сторону двери.
— Она сама решит, — наконец сказала она. — Она у нас взрослая. Взрослее нас с тобой.
Андрей достал телефон, набрал номер водителя.
— Сергей? Привези продукты. Много. Фрукты, мясо, сладости. Всё вези. И список врачей подготовь, лучших реабилитологов. Кажется, у нас есть работа.
Он положил телефон и посмотрел на Ольгу.
— Я не прошу меня любить, Оль. Я прошу разрешить мне быть полезным. Не деньгами. А действиями.
Ольга молчала, крутя в руках чайную ложку. Потом подвинула к нему сахарницу.
— Пей чай. Остынет.
Это не было прощением. Но это было перемирием.
Спустя три месяца.
В центре реабилитации пахло хвоей и надеждой.
Миша, держась за брусья, делал неуверенный, шаткий шаг. Его лицо было мокрым от пота, но он улыбался.
— Давай! Еще один! — командовала Катя, стоя рядом. — Не ленись! Ты же не мешок с картошкой!
Андрей стоял у стеклянной стены, наблюдая за ними. Рядом встала Ольга. Она теперь работала в его фонде, курировала помощь детям-сиротам. Строгая, деловая, но глаза — живые.
— Получается, — тихо сказала она.
— Получается, — кивнул Андрей.
Он посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые раньше подписывали приказы об увольнении и разрушали судьбы. Теперь эти руки строили центры и держали детские ладони.
Катя что-то шепнула Мише, и тот рассмеялся, отпуская одну руку от поручня.
Андрей понял: он не просто нашел дочь. Он нашел себя. Того себя, которого потерял в гонке за первым миллионом. И цена этого открытия была высокой, но он готов был платить её каждый день. До конца жизни.
Я что, на вас работала целый год, чтобы вы решали, как мне тратить свою премию? Родственники мужа во главе со свекровью совсем стыд потеряли