– Мариш, ну ты где там застряла? У нас огурцы кончились, и Валерка спрашивает, осталось ли горячее, а то закусывать одним хлебом как-то несолидно! – голос Сергея, хриплый после вчерашнего бурного застолья, донесся из гостиной, перекрывая звук работающего телевизора, где в сотый раз показывали приключения Шурика.
Марина стояла посреди кухни и смотрела в одну точку. Точнее, не в точку, а на гору. Это был настоящий Эверест, монументальное сооружение из грязных тарелок, салатников с присохшим майонезом, жирных противней, бокалов с осадком вина и липких от сока стаканов. Казалось, эта посудная гора живет своей жизнью, дышит перегаром и запахом вчерашнего оливье, угрожая вот-вот обрушиться лавиной на пол.
На часах было двенадцать дня. Первое января. День, когда вся страна доедает салаты и лениво переключает каналы, наслаждаясь законным бездельем. Вся страна, но только не Марина.
Она перевела взгляд на свои руки. Кожа на пальцах все еще была сухой и шершавой после вчерашнего марафона. Тридцать первого декабря она встала в семь утра. Варка, резка, жарка, парка. «Мариш, подай», «Мариш, принеси», «Мариш, а где у нас штопор?». Она присела за стол только без пяти двенадцать, чтобы под бой курантов загадать желание. Какое? «Хочу просто отдохнуть». Кажется, Вселенная ее не услышала. Или услышала, но решила посмеяться.
В кухню, шатаясь и почесывая живот под растянутой футболкой, ввалился Валера – лучший друг мужа.
– О, хозяюшка! – радостно пробасил он, пытаясь сфокусировать взгляд на Марине. – А мы тебя потеряли! Слушай, там Светка моя просила чайку организовать. С лимончиком, а то головка бо-бо. И это… тортик же был? «Наполеон» твой фирменный? Давай, тащи, лечить организмы будем!
Марина медленно повернула голову. Валера улыбался во весь рот, обнажая золотую коронку. Он даже не смотрел на раковину, забитую до отказа. Для него это было слепое пятно. Грязная посуда – это такая же естественная часть ландшафта, как обои или люстра, и исчезать она должна сама собой, по мановению волшебной палочки в руках хозяйки.
– Валер, – тихо сказала Марина. – Чайник на плите. Торт в холодильнике. Ножи в ящике.
Валера застыл, недоуменно моргнув.
– Не понял. Это типа самообслуживание? Марин, ну ты чего? Мы же гости. Да и не мужское это дело – по ящикам рыскать. Тебе же не сложно, ты тут все знаешь.
В дверях появился Сергей. Вид у него был помятый, но боевой.
– Мась, ну ты чего там возишься? Люди ждут. Сделай быстренько чайку, бутербродиков с икрой нарежь, там еще банка оставалась. И это… – он кивнул на раковину. – Посуду бы сполоснуть надо. А то чистых вилок нет, чем торт есть будем? Руками, что ли?
Внутри у Марины что-то щелкнуло. Тонкий, едва слышный звук, как будто лопнула перетянутая струна. Она вспомнила вчерашний вечер. Десять человек гостей. Шум, гам, тосты за «хранительницу очага», которая этот очаг раздувала двое суток без передышки. Она вспомнила, как в три часа ночи, когда последние гости (Валера со Светой, которые остались ночевать в гостиной на диване) наконец улеглись, она еще час убирала со стола объедки, чтобы они не заветрились. Сергей тогда просто ушел спать, бросив: «Оставь, завтра разберемся».
И вот это «завтра» наступило. Только «разберемся» в понимании мужа означало «Марина разберется».
– Я не буду мыть посуду, – отчетливо произнесла она.
Сергей, который уже тянулся за куском колбасы, замер.
– Чего?
– Я сказала, что не буду мыть посуду. И чай наливать не буду. И бутерброды резать. Я устала. У меня выходной.
Валера хохотнул, решив, что это такая новогодняя шутка.
– О, Серега, у тебя бунт на корабле! Гляди, жена права качает! Ну ты даешь, Маринка, юмористка! А если серьезно? Жрать охота, спасу нет.
Но Сергей, зная жену пятнадцать лет, понял, что это не шутка. Он нахмурился, и в его голосе появились металлические нотки, которые Марина так не любила.
– Марин, прекращай концерт. Не позорь меня перед друзьями. Какая муха тебя укусила? Первое января, праздник, все отдыхают…
– Вот именно! – перебила его Марина, и голос ее неожиданно для нее самой зазвенел. – Все отдыхают! Ты отдыхаешь, Валера отдыхает, Света там на диване отдыхает. А я? Я вчера весь день у мартена, сегодня с утра опять? Я вам что, наемная прислуга? Посудомойка с функцией подачи чая?
– Ты женщина! – привел «железный» аргумент Валера, тыча пальцем в воздух. – Хранительница, так сказать, уюта. Тебе положено.
– Кому положено, Валера, у того уже отложено, – огрызнулась Марина. – Сережа, посмотри на эту гору. Ты видишь? Там работы на два часа. Я не хочу. Я хочу гулять.
– Гулять? – Сергей вытаращил глаза. – Куда гулять? Там мороз минус пятнадцать! Ты с ума сошла? А гости?
– А гости – взрослые люди. У них есть руки. И у тебя есть руки. Вот, – она указала на губку и бутылку с моющим средством. – Фейри, вода, спонжик. Алгоритм простой: намылил, смыл, поставил сушиться. Справитесь.
– Марин, не дури! – Сергей начал злиться по-настоящему. – Какая мойка? Мы мужики, мы вчера провожали старый год, имеем право расслабиться! Не будь стервой. Тебе что, сложно? Пять минут делов!
– Пять минут? – Марина горько усмехнулась. – Если пять минут, то ты тем более справишься. Всё, разговор окончен.
Она развернулась и вышла из кухни.
– Эй, ты куда? – крикнул ей вслед Сергей. – А чай?!
Марина не ответила. Она прошла в спальню, где на кровати горой лежали верхние вещи гостей. Брезгливо отодвинув дубленку Светы, она достала из шкафа свои теплые лыжные штаны, свитер с оленями и пуховик. Одевалась она быстро, словно солдат по тревоге, боясь, что решимость испарится, что привычка быть «удобной» возьмет верх.
В прихожей ее перехватил муж. Он стоял, уперев руки в бока, красный и растерянный.
– Ты серьезно сейчас? Ты вот так просто уйдешь и бросишь нас? С грязной посудой и без еды?
– Еды полный холодильник, Сергей. Разогреть в микроволновке – две кнопки нажать. А посуду… Ну, пусть стоит. Или пусть Валера помоет. Или Света. Они же тоже ели.
– Света – гостья! – возмутился Сергей. – Как я могу заставить гостью мыть тарелки?
– А жену, значит, можно заставлять? Жену не жалко?
– Да при чем тут жалко! Это твоя обязанность! Так у всех заведено! Мать моя всегда мыла, и ничего, не развалилась!
– Вот и звони маме, пусть приезжает и моет, – бросила Марина, застегивая сапоги. – А я увольняюсь.
Она намотала шарф, натянула шапку и, не глядя на ошарашенного мужа, открыла входную дверь.
– Если уйдешь – можешь не возвращаться! – крикнул он ей в спину, пуская в ход последний, самый глупый аргумент.
– Как скажешь, – спокойно ответила Марина и захлопнула дверь.
На улице было морозно и на удивление тихо. Город спал. Редкие прохожие, в основном собачники с несчастными, дрожащими питомцами, брели по заснеженным дорожкам. Воздух был чистым, колючим, пахнущим снегом и немного – остатками ночных фейерверков.
Марина глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух заполняет легкие, вытесняя кухонный чад и обиду. Первые пять минут она шла быстро, почти бежала, подгоняемая адреналином и злостью. В голове крутились злые диалоги, которые она не договорила.
«Надо было сказать про противень! Что я его три часа драила перед запеканием! Надо было напомнить, как он обещал помочь с нарезкой, а сам засел в танки играть!»
Но постепенно, шаг за шагом, злость начала отступать, уступая место странному, давно забытому чувству свободы.
Она шла по аллее парка. Деревья стояли в тяжелых белых шапках, похожие на сонных великанов. Снег скрипел под сапогами – хруп-хруп, хруп-хруп. Этот звук успокаивал.
Телефон в кармане завибрировал. Сергей. Марина достала аппарат, посмотрела на экран и, недолго думая, включила авиарежим. Не сегодня. Сегодня у нее выходной от всех: от мужа, от друзей, от совести и от чувства долга.
Она дошла до центральной площади. Здесь было чуть оживленнее. Стояла огромная елка, мигали гирлянды, работала небольшая рождественская ярмарка. Из деревянных домиков пахло корицей, глинтвейном и выпечкой.
Марина подошла к одному из киосков.
– С Новым годом! – улыбнулась ей румяная продавщица в кокошнике. – Чего желаете? Глинтвейн, сбитень, чай на травах?
– Кофе, – попросила Марина. – Большой капучино. И вот этот пряник с глазурью.
– С вас триста рублей.
Марина расплатилась картой, взяла горячий стаканчик и откусила пряник. Это было вкусно. Просто, но невероятно вкусно. Она села на расчищенную от снега лавочку напротив елки.
Мимо проходили люди. Вот идет семья: папа везет санки с малышом, мама идет рядом, смеется. Счастливые. А может, у них дома тоже гора посуды? Или они просто договорились, что сегодня никто никому ничего не должен?
Марина задумалась. Пятнадцать лет брака. Когда она превратилась в обслуживающий персонал? В начале все было иначе. Сергей помогал, они готовили вместе, смеялись, кидались мукой. А потом… Потом как-то незаметно быт затянул. «Ты лучше готовишь», «У меня на работе завал», «Я устал». И она, из любви, из желания быть хорошей женой, брала на себя все больше и больше. И вот результат: муж искренне не понимает, почему она не хочет после двух суток на кухне еще и батрачить на его друзей.
«Сама виновата, – честно призналась себе Марина. – Приучила. Посадила на шею. А теперь брыкаюсь».
Но осознание вины не принесло желания вернуться и извиниться. Наоборот. Она поняла, что если сейчас уступит, вернется и помоет эту проклятую посуду, то так будет всегда. До самой старости. Первое января будет днем сурка у раковины.
Она допила кофе, выбросила стаканчик в урну и пошла дальше. Ей не хотелось домой. Совсем. Она зашла в кинотеатр. Купила билет на какую-то добрую семейную комедию, купила ведро попкорна (хотя была не голодна, просто из принципа) и два часа сидела в темном зале, смеясь над шутками героев и забыв обо всем на свете.
Когда она вышла из кино, на улице уже начало темнеть. Зажглись фонари, город стал еще уютнее и загадочнее. Марина посмотрела на часы. Семь вечера. Она гуляла почти семь часов. Ноги гудели, но это была приятная усталость.
Пора было возвращаться. Не потому что она сдалась, а потому что это ее дом. И бегать вечно она не собиралась.
Она включила телефон. Тут же посыпались сообщения. Десять пропущенных от Сергея. Три от Светы. Одно от мамы (видимо, Сергей все-таки пожаловался).
Света писала: *«Марин, ты чего, обиделась? Мы же не со зла. Возвращайся, скучно без тебя».*
Сергей писал разное. Сначала: *«Возьми трубку!».* Потом: *«Хватит дурить, гости голодные».* Затем: *«Марина, я волнуюсь, ты где?».* И последнее, час назад: *«Я все понял. Приходи».*
Марина усмехнулась и пошла к остановке автобуса.
Поднимаясь в лифте, она чувствовала, как снова нарастает напряжение. Что ее ждет? Скандал? Бойкот? Или, может быть, пустая квартира?
Она открыла дверь своим ключом.
В квартире было тихо. Не работал телевизор, не гремела музыка. Пахло не перегаром, а… пиццей?
Марина вошла в коридор, стряхивая снег с шапки. Из кухни вышел Сергей. Он был в тех же трениках, но выглядел уставшим и каким-то пришибленным. На фартуке (ее любимом фартуке с котами!) виднелось жирное пятно.
Они смотрели друг на друга несколько секунд.
– Пришла? – глупо спросил он.
– Пришла. Я здесь живу, если ты не забыл.
Сергей вздохнул, подошел к ней и неловко попытался обнять. Марина не отстранилась, но и не обняла в ответ. Она стояла столбом, ожидая объяснений.
– Валера со Светой уехали час назад, – сказал Сергей, утыкаясь носом ей в макушку. – Обиделись, конечно. Сказали, что я подкаблучник, а ты истеричка.
– Ну, насчет истерички они правы, наверное, – хмыкнула Марина. – А насчет подкаблучника… Ты сам-то как считаешь?
– Я считаю, – Сергей отстранился и посмотрел ей в глаза, – что я идиот.
Марина удивленно подняла брови. Такого признания она не ожидала.
– Да, идиот, – повторил он. – Когда ты ушла… Ну, мы сначала поржали. Типа, побегает и вернется. Потом жрать захотелось. Я полез в холодильник, а там все в контейнерах, закрыто. Хотел разогреть – чистых тарелок нет. Взял из раковины, думаю, сполосну одну. А там… Марин, там же реально жир застыл! Я начал мыть, вода холодная пошла, горячую отключили почему-то на полчаса. Губка эта жирная, противная…
Он поморщился, вспоминая свои мучения.
– Света сидит, ноет: «Хочу чаю». Я ей говорю: «Ну пойди помой чашку». А она: «У меня маникюр». Короче, мы поругались. Я сказал Валере, что если он хочет жрать, пусть поможет. Он начал выступать, что он гость. В итоге я психанул, заказал пиццу. Они поели и свалили. Атмосфера была, сама понимаешь, не праздничная.
Марина прошла на кухню.
Гора посуды исчезла. Точнее, не совсем исчезла. Большая часть тарелок стояла в сушилке, правда, кое-как, вперемешку. На столе громоздились кастрюли, явно вымытые наспех, с разводами, но все-таки вымытые. Раковина была пуста, если не считать остатков пены.
– Я мыл часа полтора, – пожаловался Сергей, заходя следом. – Спина отваливается. И два бокала разбил. Прости.
Марина подошла к сушилке, провела пальцем по тарелке. Скрипит. Чистая.
– Ты помыл посуду? – спросила она, все еще не веря своим глазам.
– Ну а кто? Пушкин? Ты же уволилась, – буркнул он. – Марин, я правда не думал, что этого так много. Когда ты это делаешь, оно как-то незаметно происходит. Вжик-вжик – и чисто. А тут… Это же каторга!
– Добро пожаловать в мой мир, – тихо сказала Марина.
– Слушай, давай договоримся, – Сергей сел на табурет и виновато посмотрел на нее. – В следующем году никаких гостей домой. Никаких. Пойдем в ресторан. Или на турбазу. Или к Валере, пусть Светка его корячится. Я больше не хочу, чтобы ты сбегала из дома первого января. Мне без тебя было… хреново. И не из-за еды. Просто… пусто как-то. Страшно стало, что ты правда не вернешься.
Марина посмотрела на мужа. На его виноватое лицо, на пятно на фартуке, на криво расставленные тарелки. Злость ушла окончательно. Осталась только усталость и теплая, спокойная уверенность в том, что этот урок он запомнит надолго.
– Я есть хочу, – сказала она. – Пицца осталась?
– Ага, с пепперони. Твоя любимая. Я спрятал пару кусков, чтобы Валера не сожрал. Сейчас подогрею!
Сергей вскочил, засуетился, включил микроволновку, достал (чистую!) тарелку.
Марина села за стол, вытянула ноги.
– И чай, – добавила она. – С лимоном.
– Будет сделано, шеф! – Сергей схватил чайник. – А ты сиди. Отдыхай. У тебя выходной.
Марина улыбнулась. Пусть посуда вымыта не идеально. Пусть он разбил ее любимые бокалы. Это ерунда. Главное, что он наконец-то *увидел* ее труд. И, кажется, начал его ценить.
Они пили чай с пиццей в тишине. Потом Сергей, кряхтя, полез в посудомоечную машину в интернете.
– Слушай, а может, купим эту, узкую? – спросил он, тыча в экран телефона. – Вроде влезет вместо того шкафчика. Ну нафиг этот ручной труд, мы же не в каменном веке.
– Купим, – согласилась Марина. – Обязательно купим. Завтра же и закажем.
Вечером они лежали на диване и смотрели какой-то фильм. Марина положила голову мужу на плечо.
– Сереж?
– М?
– А Валера со Светой сильно обиделись?
– Да пошли они, – зевнул Сергей. – Если друзья не понимают, что жену надо беречь, то нафиг таких друзей. Ты у меня одна.
Марина закрыла глаза. Первое января, которое начиналось как катастрофа, заканчивалось победой. Маленькой, бытовой, но очень важной победой одной уставшей женщины над системой. И завтра будет новый день. И в этом дне у нее будет посудомойка, уважение мужа и право сказать «нет», когда это действительно нужно.
Никогда не бойтесь отстаивать свои границы, даже если для этого придется нарушить вековые традиции гостеприимства. Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и расскажите в комментариях, как вы справляетесь с бытом после праздников.
Перестала готовить на всю родню мужа после того, как они назвали меня дармоедкой. Получили то, что заслужили за своё хамство