Тамара Ильинична не просто любила чистоту — она с ней сожительствовала. В её «трешке» с высокими потолками даже пылинки летали по строго утвержденной траектории. И появление в доме Лиды — тихой, большеглазой, «из области» — этот стерильный мир нарушило.
Но настоящий взрыв случился, когда Лида принесла снимок УЗИ.
Тамара Ильинична держала черно-белую распечатку двумя пальцами, словно это была грязная салфетка. Борис, её сын, сидел на табурете и ковырял вилкой котлету, стараясь стать невидимым.
— Двое, значит? — голос свекрови был спокойным, и от этого спокойствия у Лиды холодели ладони. — Интересно получается. Боря, посмотри на меня.
Сын поднял мутный взгляд.
— У твоего отца брат был? Нет. У деда? Нет. У меня в роду — сплошь единственные дети. В нашем роду двойни быть не может, Борис. Это тебе любая бабка скажет. Природа своё берет. А вот у Лидочки в поселке, я слышала, есть такой-то генофонд.
Лида вспыхнула. Живот, уже заметно округлившийся, мешал ей дышать.
— Тамара Ильинична, что вы такое говорите? Это Борины дети. Мы же…
— Молчи, — свекровь даже не повысила голос. — Я наводила справки. Тот парень, Степан, который тебя на вокзале провожал. У него в семье, говорят, через одного двойняшки. Совпадение? Не думаю. Я не позволю, чтобы мой сын чужой приплод кормил. И квартиру на сомнительных наследников переписывать не дам.
— Боря? — Лида повернулась к мужу. — Ты веришь?
Борис сжал вилку. Он был хорошим сыном. Слишком хорошим, чтобы иметь свое мнение.
— Мам, ну может тест… потом? — промямлил он.
— Потом будет поздно. Привыкнешь, жалко станет. Делать надо сразу, по быстрому. Пока не прижились.
Тамара Ильинична встала, величественная в своем домашнем халате.
— Вещи твои я собрала. Электричка через два часа. Первое время у матери поживешь, а там, глядишь, и спутник Степан твой подтянется.
Лида не плакала. Она молча встала, чувствуя, как внутри пинаются сразу две маленькие жизни, от которых только что отказался родной отец.
Первые три года Тамара Ильинична царила. Сын был при ней, «угроза» миновала. Известие о том, что Лида родила мальчиков, она встретила сухой усмешкой и порвала квитанцию о заказном письме, не читая.
— Забудь, Боря. Это прошлое. Тебе нужна ровня.
И «ровня» нашлась. Жанна работала администратором в салоне красоты, знала цену деньгам и себе. В квартиру Тамары Ильиничны она вошла не как гостья, а как прораб на объект.
Перемены начались незаметно. Сначала из ванной исчезли любимые махровые полотенца свекрови («Они киснут и пахнут сыростью, Тамара Ильинична, купим микрофибру»). Потом Жанна заявила, что у неё аллергия на старые книги, и библиотека покойного мужа переехала в гараж.
Борис, который к тому времени сменил работу на более денежную, но нервную, дома бывал редко. А когда приходил — предпочитал молчать. Жанна быстро объяснила ему, кто в доме умная женщина.
К седьмому году совместной жизни Тамара Ильинична обнаружила себя в странном положении. Формально она была хозяйкой. Фактически — приживалкой.
— Тамара Ильинична, вы опять суп на плите оставили, — морщилась Жанна, входя на кухню. — Прокиснет же. И вообще, мы с Борей решили ремонт делать. Ваша комната самая светлая, там будет детская. Мы планируем наследника.
— А я куда? — свекровь отложила кроссворд. Руки у неё предательски дрожали.
— В кладовую. Там хоть и небольшое, но есть окно, диванчик поставим. Уютно будет, как в купе. Вам же много места не надо?
Борис в этот момент старательно изучал экран телефона.
Переселение состоялось через месяц. Кладовка, бывшая когда-то гордостью Тамары Ильиничны (там хранились закатки и зимние вещи), стала её тюрьмой. Шесть квадратных метров. Стук швабры в дверь по утрам: «Мама, не спите, курьер придет, откройте».
Развязка наступила в ноябре. Жанна потеряла дорогие серьги. Перерыла весь дом, а потом, прищурившись, зашла в «купе» свекрови.
— Вы брали? Больше некому. Боря на работе, я в салоне была.
— Как ты смеешь… — задохнулась Тамара Ильинична.
— Не прикидывайтесь! Пенсии вам не хватает, вечно жалуетесь, что лекарства дорогие. Отдайте по-хорошему!
Борис вернулся вечером. Жанна, с красными пятнами на лице, сунула ему под нос ломбардную квитанцию.
— Вот! Нашла у неё в паспорте! Сдала мои серьги!
Тамара Ильинична сидела на диване, прямая, как палка. Она знала эту квитанцию. Это она сдавала свое обручальное кольцо неделю назад, чтобы купить нормальные очки — старые разбились, а просить у сына было унизительно. Но кто её будет слушать?
— Мам, ты что… воровкой стала? — Борис смотрел на неё с брезгливостью. — У своей семьи?
— Это не я… — начала она, но сын махнул рукой.
— Собирайся. Я тебя в санаторий отвезу. Нервы лечить. Жить с воровкой я не буду.
Он не повез её в санаторий. Он просто высадил её у вокзала с сумкой, сунул в руку конверт с деньгами:
— Сними комнату пока. Мне нужно Жанну успокоить. Я позвоню.
Он не позвонил ни через день, ни через три.
Деньги таяли. Гордость не позволяла идти в ночлежку. В голове, воспаленной от бессонницы и обиды, билась одна мысль. У неё есть адрес. Она видела его в старой записной книжке сына, которую тот не успел выбросить. Поселок Лесное. Улица Заречная.
Зачем она туда поехала? Отомстить? Показать, до чего сын довел? Или просто подсознание гнало её туда, где осталась единственная ниточка, которую она сама же и оборвала?
Поселок встретил её ледяным ветром. Тамара Ильинична шла по раскисшей дороге в своих некогда дорогих сапогах, которые теперь были покрыты слоем грязи. Дом номер 12. Крепкий, из красного кирпича, с высоким забором.
У ворот стояла машина — добротный, хоть и не новый внедорожник. Во дворе кто-то смеялся.
Тамара Ильинична нажала на звонок. Палец не слушался. Она не ела горячего уже двое суток.
Калитка открылась. На пороге стояли двое. Мальчишки. Лет по семь. Одинаковые куртки, одинаковые шапки с помпонами.
— Вам кого? — спросил тот, что справа. И чуть прищурил левый глаз.
У Тамары Ильиничны подкосились ноги. Она знала этот прищур. Она видела его каждый день сорок лет подряд. Так щурился её муж, когда был чем-то недоволен. Так щурился Борис, когда врал.
Это была не просто похожесть. Это была печать. Фирменный знак породы Светловых, который не смоешь и не перебьешь никаким «Степаном».
— Мне бы… воды, — прохрипела она, хватаясь за холодный металл забора.
— Мам! Пап! Тут бабушке плохо! — закричал второй мальчик.
Из дома вышел мужчина. Крепкий, широкий в плечах, с бородой. Следом выбежала женщина. Лида. Она почти не изменилась, только взгляд стал другим — спокойным, уверенным. Не было в ней больше той испуганной девочки.
Увидев грязную, сгорбленную старуху у калитки, Лида замерла.
— Тамара Ильинична?
Свекровь подняла голову. Стыд жег её сильнее, чем ноябрьский ветер.
— Лида… Я не за этим… Я просто…
— Выгнали? — голос Лиды был ровным. Не злым, не радостным. Просто констатация.
Тамара Ильинична кивнула и опустила глаза.
— Жанна… И Боря. Сказали, воровка.
— Пап, кто это? — спросил мальчик с «фамильным» прищуром.
Мужчина — тот самый Степан — положил тяжелую ладонь на плечо мальчугану.
— Это, сынок, знакомая мамина. Заблудилась.
Лида молчала минуту. Эта минута показалась вечностью.
— Стёпа, отведи её в гостевой домик. Там тепло. Я сейчас поесть соберу.
В маленьком домике пахло деревом и сушеными яблоками. Тамара Ильинична сидела на кушетке, укутанная в плед, и жадно хлебала куриный бульон. Руки тряслись, ложка стучала о край тарелки.
Дверь скрипнула. Вошла Лида. Села напротив.
— Спасибо, — тихо сказала свекровь. — Я завтра уйду. Мне бы только отлежаться.
— Уйдёте, — кивнула Лида. — На первый автобус провожу.
— Лида, они… — Тамара Ильинична кивнула в сторону большого дома. — Они же вылитые Борис. Глаза, подбородки… Я слепая была. Гордыня глаза застила. «В роду не бывает»… Дура я старая.
— Не в генетике дело, Тамара Ильинична. Степан их с пеленок растил. Ночами качал, когда у них зубы резались. На собрания ходит. В футбол учит играть. Он им отец. А Борис ваш… Биологический материал.
— Можно мне хоть… хоть поговорить с ними? Прощения попросить?
Лида встала. Лицо её стало жестким.
— Нет. Не надо ломать им психику. У них есть бабушка — моя мама. И есть дед Володя — отец Стёпы. Места заняты. Вы свой выбор сделали семь лет назад, когда меня с животом на улицу выставили.
— Я понимаю, — прошептала Тамара Ильинична. — Бумеранг.
— Он самый. Доедайте. Свет выключается у двери.
Утром Тамара Ильинична вышла к воротам. Степан уже прогревал машину.
— Подброшу до станции, — буркнул он, не глядя на неё.
У калитки стояли мальчишки с рюкзаками — собирались в школу.
— До свидания, бабушка! — крикнул один.
Второй, тот, с прищуром, подошел ближе и протянул ей что-то в кулаке.
— Мама сказала вам дать. Это пирожок. С капустой.
Тамара Ильинична взяла теплый сверток. Пальцы коснулись детской ладошки — теплой, живой, родной.
— Спасибо… как тебя зовут?
— Матвей. А брата — Кирилл.
— Хорошие имена, — улыбнулась она сквозь слезы. — Сильные.
Она села в машину к чужому мужчине, который стал отцом её внукам. Оглянулась на дом, который мог бы быть её крепостью, если бы не её собственная злоба.
В кармане грел руку пирожок. А в телефоне был номер социального приюта, который она нашла ночью. Возврата к прошлому не было. Но теперь она точно знала: род Светловых не прервался. Просто ветка пошла в другую сторону, подальше от гнилого ствола. И это было справедливо.
— Ты правда так поступил? Оформил долг на моё имя?! — глаза Ольги вспыхнули. — Замечательно. Теперь разберёмся через полицию, родненький.