— Считаешь, я обязана готовить каждый день для твоей мамы?! — бросила Юля, не поворачиваясь к мужу.
Она резко поставила кастрюлю на плиту. Кипяток выплеснулся на край конфорки, зашипел. Пар поднялся к потолку, где висела старая люстра с тремя плафонами — один давно перегорел.
Саша стоял в дверях, машинально теребил обручальное кольцо. На сковороде доготавливались котлеты — мать любила с рисом, не с картошкой. В воздухе висел густой запах жареного лука.
Юля отбросила прядь волос со лба. На запястье болтались резинка для волос и браслет — подарок на прошлую годовщину. Она тяжело выдохнула, уперлась ладонями в край раковины. В окне напротив отражалась кухня — беспорядок на столе, грязная посуда, пакет с лекарствами у хлебницы.
— Юль, давай не сейчас, — устало попросил Саша.
Она обернулась. В глазах блестели слёзы, губы дрожали. На плите что-то убежало — молоко потекло по эмалированной поверхности к горелке.
***
Котлеты остыли. Юля переложила их на тарелку, вытерла плиту мокрой тряпкой. Саша так и стоял в дверях — не уходил, но и войти не решался.
Три месяца назад Анна Петровна лежала в больнице после микроин сульта. Правая рука не слушалась, речь давалась с трудом, и Юля сама предложила:
— Заберём её к нам. Куда ей одной в той квартире?
Саша тогда обнял жену, поцеловал. Юля работала медсестрой в поликлинике, знала, как ухаживать за такими больными. Казалось, справятся.
Первые недели прошли спокойно. Первые недели Анна Петровна почти не вставала с дивана в гостиной. Юля приносила ей таблетки, меряла давление дважды в день. Свекровь благодарила за каждую мелочь, старалась не мешать. По вечерам смотрели «Модный приговор», смотрели сериалы. Свекровь рассказывала, как Саша в детстве боялся пылесоса, показывала старые фотографии.
Но постепенно что-то переменилось. Юля приходила с работы — надо готовить ужин. Утром перед сменой — завтрак и лекарства свекрови. Выходные — закупки продуктов, стирка, уборка. Анна Петровна начала давать советы:
— Юлечка, морковку надо тоньше резать в суп.
— В моё время полы мыли каждый день.
— Сашенька любит котлеты помягче, не пережаривай.
Юля кивала, переделывала. После двенадцатичасовой смены в процедурном кабинете приходила домой и снова надевала фартук. Свекровь сидела на кухне, наблюдала.
— Ой, Юль, опять пересолила. У меня же давление.
Саша молчал. На работе задерживался всё чаще. Юля видела — он устал, но почему-то именно это молчание злило больше всего. Будто она одна тащила этот воз
Юля толкнула дверь плечом — в руках три пакета из «Пятёрочки», промокшие насквозь. Ключи упали, пришлось ставить сумки на грязный коврик, нагибаться. В пакете что-то хрустнуло — наверное, яйца.
На кухне стоял запах варёной гречки. Анна Петровна сидела спиной к двери, прижав трубку к уху старой привычкой, хотя телефон был на громкой связи.
— …Да что ты, Валь, конечно, Юлечка старается. Но готовит всё не по-нашему. На скорую руку всё. Молодёжь сейчас не та пошла, торопливая…
Юля замерла. В пакете потекло молоко — пробило угол об ключи. Белая струйка поползла по линолеуму.
— …Вчера борщ варила — мясо жёсткое оставила, капусту переварила. Я Сашеньке говорю: научи жену-то. А он защищает…
Юля бесшумно подняла сумки, прошла в ванную. Заперла защёлку, включила душ на полную мощность. Села на край ванны прямо в мокром пальто.
В зеркале отразилось чужое лицо. Тушь потекла чёрными дорожками. Седая прядь у виска — когда появилась? Руки тряслись, под ногтями въевшийся йод. На безымянном пальце обручальное кольцо потускнело.
Она прикусила кулак, чтобы не закричать. В кармане завибрировал телефон — Саша: «Задерживаюсь. Поешь без меня.»
Юля смотрела на сообщение, пока экран не погас. Внутри что-то тихо надломилось, как сухая ветка.
Юля выключила душ. В зеркале — бледное лицо, влажные волосы прилипли к вискам. Сколько дней она уже не улыбалась? Она вытерлась полотенцем, надела старый свитер, мягкие домашние штаны и пошла на кухню.
Холодильник заурчал, когда она открыла дверцу. Фарш, завернутый в целлофановый пакет, уже разморозился. Юля достала луковицу, яйцо, немного батона для панировки.
На плите шипело масло, брызги летели на рукав. Она перевернула котлеты — золотистая корочка выглядела почти празднично, но радости не было.
Гречка в кастрюле застыла комом, как и она сама — уставшая, молчаливая.
Через полчаса хлопнула входная дверь.
— Привет, — Саша вошёл, снял куртку. — Пахнет вкусно.
Юля не ответила. Только выложила котлеты на тарелку и поставила перед ним, как официантка.
Он сел за стол, потёр ладони:
— Спасибо… Мам! Ужин готов! — крикнул он в сторону комнаты.
Из-за двери послышалось шарканье тапок, тихое покашливание.
Юля вдруг выдохнула:
— Саш, я больше не могу.
— Давай не сейчас? Мама услышит, — вздохнул Саша, не поднимая глаз от тарелки:
— А ты знаешь, что она сегодня своей подруге рассказывала, какая я плохая хозяйка? Что я даже суп нормально сварить не умею?
— Она не со зла. Просто привыкла по-своему всё делать.
— Привыкла?! — Юля резко встала. — А я, значит, должна привыкнуть пахать как лошадь, да?
— Не кричи! — Саша нахмурился, оглянулся на дверь.
— Буду кричать! — голос Юли сорвался. — Она твоя мать, а не моя! Почему я должна каждый день крутиться у плиты, бегать по аптекам, слушать, как меня осуждают за каждую мелочь?!
В этот момент дверь в комнату тихо открылась. На пороге стояла Анна Петровна. Она смотрела на них, морща лоб, словно пыталась понять, о чём спор.
— Что случилось, детки? — голос её дрожал.
Никто не ответил. Саша сидел, уставившись в тарелку, будто в спасительный якорь.
Анна Петровна медленно прошла к столу, опустилась на стул. Взяла вилку, трясущейся рукой отковырнула кусочек котлеты.
— Похоже, я тут лишняя, — произнесла едва слышно, опустив глаза.
Слова повисли в воздухе, как тяжёлый занавес.
Юля хотела что-то сказать — оправдаться, извиниться, — но не смогла. Всё, что накопилось за месяцы, стояло комом в горле.
***
Анна Петровна медленно дожёвывала котлету. Каждое движение давалось с усилием — будто приходилось глотать не еду, а обиду.
Саша сидел напротив, не поднимая взгляда.
— Мам, никто так не думает, — наконец выдавил он.
— Думают, — она отложила вилку и аккуратно вытерла рот салфеткой. — Я же не глухая, Сашенька. Слышу всё. И вижу.
Она поднялась, придерживаясь за стол.
— Завтра позвоню Вале, — сказала она после короткой паузы и направилась к двери. — У неё комната освободилась. Переберусь туда на время. Так, чтобы никому не мешать.
Юля резко обернулась.
— Анна Петровна, подождите…
— Чего ждать? — старушка не обернулась. — Вам самим пожить надо. Молодые ещё.
Она на секунду замерла в дверях, будто хотела что-то добавить, но только качнула головой и ушла в свою комнату.
Дверь тихо закрылась. Сразу стало слышно, как скрипнула кровать, потом — лёгкое покашливание.
Юля стояла посреди кухни, не зная, что делать. Хотелось броситься к свекрови, объяснить, что всё не так, но ноги не слушались.
Саша уткнулся лицом в ладони.
— Что я маме скажу? Что мы её выгоняем? — голос его дрогнул.
Юля подошла, села рядом.
— Мы не выгоняем, — тихо ответила она. — Просто… может, ей правда будет лучше там? У подруги, где никто не орёт, где спокойно. Она же всё чувствует, Саш.
Её лицо было уставшим, но не злым. Под глазами — тени, между бровей легла тонкая морщинка. Волосы выбились из хвоста, и она машинально пригладила их, будто извиняясь за свою неухоженность.
Саша вдруг увидел, как сильно изменилась она за эти месяцы. Та Юля, которая когда-то смеялась по утрам, теперь стала тихой, будто всё время слушает посторонние звуки, боясь, что кто-то позовёт, упрекнёт, потребует.
— Юль… — он вздохнул, тяжело, будто сбрасывал камень с груди. — Прости меня. Я дурак. Я всё это время прятался за работой. Думал, само рассосётся. А оно только хуже стало.
Она положила голову ему на плечо.
— Я тоже не ангел, — прошептала она. — Устала просто. Каждый день — одно и то же. А потом стыдно, что на неё срываюсь.
***
Утром Юля проснулась не от будильника, а от запаха.
Тёплый, сладковато-мучной, будто из детства — запах блинов.
Когда Юля вышла из спальни, солнце уже пробивалось сквозь занавеску. На кухне Саша, в её голубом фартуке с ромашками, ловко переворачивал тонкий блинчик деревянной лопаткой. На плите рядом стояла гора готовых — румяных, чуть неровных, но таких домашних.
Анна Петровна сидела за столом, чистила яблоки специальным ножом — тем самым, которым раньше вырезала звёздочки из моркови для внучат.
— …а потом, значит, весь в муке стоит и ревёт! — оживлённо рассказывала она, глядя на сына. — Говорит: «Мам, блины сгорели!»
Саша рассмеялся:
— Мам, ну хватит детство вспоминать, — Саша покраснел, но улыбался.
Юля остановилась в дверях. Первый раз за три месяца никто не ждал от неё завтрака, никто не звал: «Юль, а где соль?» или «Юль, подай полотенце».
На столе уже стояли сметана, крыжовенное варенье, нарезанный сыр.
— Доброе утро, — тихо сказала она.
Саша обернулся, улыбнулся так, как когда-то, в их первые годы.
— Юль, садись. Мы тут с мамой немного посовещались.
— Совещались? — приподняла брови она, но улыбнулась.
— Угу. Решили: будем готовить по очереди. Я — по понедельникам, средам и пятницам. Мама берёт на себя лёгкую уборку, а ты… — он сделал паузу, — отдыхаешь хоть иногда.
Анна Петровна кивнула, не поднимая глаз:
— Я и бельё могу сложить. И с соседкой договорилась — Маргарита Ивановна будет приходить через день, уколы ставить и давление мерить. Не бесплатно, конечно, но мы с пенсией управимся.
Юля опустилась на стул. Саша пододвинул ей тарелку с горячими блинами.
Она взяла один, откусила. Хрустящие края, тёплая середина.
Саша налил всем чай.
— Знаете, — сказал он, — я понял, что всё это время мы просто жили рядом, а не вместе. Хочу, чтобы было по-другому.
Анна Петровна положила руку на их сцепленные пальцы:
— Главное, что поняли. Остальное — дело времени.
***
Прошла неделя. Дождь барабанил по карнизу, стекал ручьями по стеклу. На подоконнике неожиданно выпустил новый лист фикус.
— Смотрите-ка, — свекровь потрогала молодой листок. — Думала, всё, пропал. А он взял и ожил.
За столом пили чай. Юля поправила плед на плечах Анны Петровны — старый, в клеточку, пахнущий нафталином. Саша читал с телефона расписание медсестры — завтра в десять придёт.
— А в субботу мы с мамой борщ сварим, — добавил он. — Ты отдыхай.
Часы в коридоре пробили девять. Раньше их стук раздражал, напоминал о текущем времени. Теперь звучал мирно — как пульс дома, который снова научился дышать.
Юля взяла ещё печенья. Впервые за долгое время ей хотелось есть.
Увидела незнакомых людей, осматривающих нашу квартиру. Оказалось, муж уже выставил ее на продажу