В свои сорок пять Максим владел половиной строительного рынка области. У него был загородный дом размером с небольшую школу, автопарк и тоска, от которой не спасали ни элитные крепкие напитки, ни молодые спутницы.
Сегодня он ужинал один. Перед ним остывал стейк, стоивший как пенсия его школьной учительницы. Максим ковырял мясо вилкой, думая о том, что вкус у него — как у картона.
Дзынь. Тяжелая входная дверь открылась, впуская клуб морозного пара и уличный шум.
— Куда прешь?! — гаркнул начальник охраны, обычно невозмутимый Виталик. — А ну пошла вон!
Максим лениво повернул голову. У входа, на мраморном полу, стояла девчонка. Маленькая, в нелепой розовой шапке с катышками и куртке, из которой торчал синтепон. На ногах — резиновые сапоги, хотя на улице был лютый февраль.
— Дяденька, я только погреться… — пропищала она, вжимая голову в плечи. — Там ветер…
— Я тебе дам ветер! — Виталик схватил её за воротник, как щенка.
Зал затих. Жена местного депутата за соседним столом брезгливо сморщила нос, словно увидела таракана.
— Убирайся отсюда! — охранник уже приближался, чтобы выгнать её на обледенелые ступени.
Максим не помнил, как встал. Стул с грохотом отлетел назад.
— Руки, — сказал он тихо, но так, что Виталик замер, не завершив движение. — Руки убрал.
— Максим Сергеевич, так ведь… Попрошайка. Гости жалуются.
— Кто жалуется? — Вербицкий обвел зал тяжелым взглядом. Депутатская жена тут же уткнулась в телефон. — Отпусти ребенка.
Виталик разжал пальцы. Девочка пошатнулась, но не упала. Она смотрела на Максима не со страхом, а с каким-то взрослым, звериным ожиданием удара.
— Ты как здесь? — спросил он, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. От куртки пахло сыростью, подвалом и испытанием.
— Я просто зашла… Дверь открыта была.
— Есть хочешь?
Глаза девочки — огромные, серые, с красными прожилками от недосыпа — метнулись к тарелке со стейком. Она сглотнула.
— Идем.
Максим взял её за руку. Ладошка была шершавая, ледяная. Он провел её через весь зал, чувствуя спиной жгучие взгляды персонала и гостей.
— Садись.
Он усадил её напротив себя.
— Официант! Меню не надо. Принеси борщ, горячий. Котлеты с пюре. Чай с лимоном и сахаром. И хлеба. Много хлеба.
— Как зовут? — спросил Максим, когда официант, выпучив глаза, убежал на кухню.
— Катя.
— А меня Максим. Родители где, Катя?
Девочка начала теребить край скатерти. Грязные ногти оставляли на белоснежной ткани серые следы.
— Мама ушла. Давно.
— Ушла в другой мир? — прямо спросил Максим. Он не любил ходить вокруг да около.
— Ушла, — упрямо повторила Катя. — На небо. А папа… Папа устал.
— Сильно устал?
— Он с друзьями крепкие напитки употребляет. Уже три дня. Сказал, чтобы я не мешалась, пока они… отдыхают.
— И где ты ночуешь?
— В третьем подъезде, там батарея горячая.
Официант принес еду. Катя ела жадно. Она не жевала — глотала кусками, давясь, обжигаясь, прикрывая тарелку локтем, словно кто-то сейчас выхватит еду. Левой рукой она незаметно стянула кусок хлеба и сунула в карман куртки. Максим сделал вид, что не заметил.
У него зазвонил телефон. Юрист.
— Максим Сергеевич, по документам на землю…
— Позже, — рявкнул Вербицкий. — Слушай задачу. Я сейчас в «Версале». Со мной ребенок. Безнадзорный. Вызывай полицию и опеку. Но так, чтобы без протоколов на месте. Я её забираю к себе до выяснения.
— Максим Сергеевич, это сложно. Статья…
— Я тебе за что деньги плачу? Решай. У тебя час.
Оформление заняло полночи. Знакомый офицер морщился, инспекторша опеки, уставшая женщина с высокой прической, пыталась читать нотации, но конверт с «благотворительной помощью» отделу сделал их сговорчивее.
Катя уснула прямо в машине, на заднем сиденье элитного авто.
Домработница Любовь Петровна, открыв дверь, чуть не выронила полотенце.
— Максим Сергеевич, это кто?
— Гостья. Помыть, переодеть, накормить, если проснется. Нужно привести в порядок, так что обработай. Мои футболки возьми, завтра купим что надо.
Сам Максим налил себе стакан элитный напиток и сел в гостиной у камина. В доме, где обычно царила стерильная тишина, вдруг появился звук. Шум воды. Тихий голос Любовь Петровны. Шлепанье босых ног.
Катя вышла через сорок минут. В его огромной футболке она была похожа на гномика. Чистая, с мокрыми волосами, она все еще прижимала к себе тот кусок хлеба из ресторана.
— Спасибо, дядя Максим, — тихо сказала она. — Я на коврике лягу?
— На кровати, — хрипло ответил он. — В гостевой. И хлеб… положи на тумбочку. Никто не заберет.
Утром Максим поехал по адресу, который назвала Катя. Район «Яма» — старые двухэтажные бараки, которые городские власти обещали снести еще десять лет назад.
Дверь в квартиру была не заперта. В нос ударил такой густой тяжелый запах гнилого лука, что Максима замутило.
На кухне, среди гор пустых бутылок, спал мужик. Лицом в клеенку. Рядом сидели еще двое — неопределенного возраста и пола.
— Подъем! — Максим пнул ножку стола.
Мужик замычал, поднял голову. Лицо опухшее, под глазом след, взгляд мутный. Это и был Олег — отец.
— Тебе чего? — прохрипел он. — Трубы горят, дай денег…
— Я насчет Кати.
При звуке имени дочери в глазах Олега мелькнуло что-то похожее на испуг.
— Где она? В полиции? Я заберу, я щас… Только поправлюсь…
— Она у меня.
Максим брезгливо оглядел кухню. Насекомое ползло по стене. В раковине гора посуды с плесенью.
— Ты когда её кормил последний раз, отец?
Олег потер щетину. Руки у него тряслись так, что ходуном ходили плечи.
— Денег нет… Работы нет… Ленки нет… — заскулил он. — Я не хотел! Просто так вышло… Накатывает, понимаешь? Темнота такая внутри.
— Понимаю, — жестко сказал Максим. — Поэтому предлагаю сделку. Ты пишешь отказ. Полный. Я забираю Катю. Опека, потом суд. Ты исчезаешь.
Олег вдруг оскалился.
— Ишь ты! Богатей! Дочку купить решил? Она ж пособие получает… Кормилица моя.
Максим шагнул вперед. Он вырос в суровые годы, и этот язык понимал лучше, чем язык биржевых сводок. Он схватил Олега за одежду и прижал к стене. Посыпалась штукатурка.
— Слушай сюда. У меня зафиксированы следы грубого обращения на теле ребенка. Повреждения старые. Крайнее истощение. Свидетели из ресторана. Соседи подтвердят, что она в подъезде живет. Я тебя привлеку к ответственности. Надолго. В местах заключения тебе быстро объяснят, кто ты такой.
Олег обмяк. Вся его напускная дерзость стекла, оставив только жалкую, дрожащую суть.
— Не надо за решетку… Я подпишу. Только помоги. Мне совсем плохо.
Максим разжал руки. Вынул из папки подготовленные бумаги и ручку.
— Подписывай. Денег не дам. Но оплачу восстановление в центре. Если выживешь — устроишься дворником в мой ЖК. Нет — сгинешь под забором. Выбор твой.
Олег подписал. Криво, с кляксами.
Выходя из подъезда, Максим набрал полную грудь морозного воздуха, пытаясь выветрить запах притона.
Самое сложное началось потом.
Первую неделю Катя молчала. Она ела, смотрела мультики на большом экране, но не улыбалась. Она ждала подвоха.
Ночью Максим просыпался от крика. Кате снилось, что за ней гонятся собаки. Он приходил, сидел рядом на кровати, неловко гладил её по худой спине.
— Тише, тише. Я здесь. Дом на замке. Охрана во дворе. Никто не пройдет.
— А папа? — шептала она. — Он придет? Он будет ругаться, что я ушла.
— Не придет. Он… лечится. Ему нельзя сейчас.
Через месяц приехал брат Максима, Леха. Веселый, шумный, с пакетом подарков.
— Ну, показывай свою находку! — грохотал он в прихожей.
Катя вышла, держась за штанину Максима. На ней было новое платье, которое они выбирали вместе три часа.
— Привет, кнопка! — Леха присел на корточки. — Держи, это тебе.
Он протянул ей огромного плюшевого медведя. Катя взяла игрушку, прижала к себе и вдруг заплакала. Беззвучно. Слезы просто катились по щекам.
— Ты чего? — растерялся Леха. — Не нравится?
— Нравится, — всхлипнула она. — Просто у меня никогда не было своего. Совсем своего. У соседки был, но она не давала играть.
Максим почувствовал, как в горле встал колючий ком. Он переглянулся с братом. Леха шмыгнул носом и отвернулся.
Суд состоялся в мае. Процедура лишения прав прошла быстро — Олег в суд не явился, лежал в центре, а потом ушел и пропал. Органы опеки, видя условия проживания Максима и его доходы, вопросов не задавали.
Вечером они сидели на веранде дома. Максим готовил еду, Катя рисовала за столом.
— Максим… — позвала она. Они договорились, что она сама выберет, как его называть. Пока было просто по имени.
— М?
— А можно я в школу пойду? В обычную. Не хочу дома с учителями.
— Можно. Только давай в хорошую гимназию. Я договорюсь.
Она помолчала, раскрашивая небо на рисунке фиолетовым фломастером.
— А если я двойку получу… ты меня выгонишь?
Максим отложил кухонные инструменты. Подошел к ней, сел рядом.
— Кать, посмотри на меня.
Она подняла глаза. В них уже было меньше страха, но настороженность осталась. Это, наверное, на всю жизнь.
— Я тебя никогда не выгоню. Даже если ты школу разрушишь. Даже если будешь двойки каждый день носить. Мы теперь семья. А своих не бросают. Поняла?
Она кивнула. Потом подвинула ему рисунок.
Там был нарисован большой дом с трубой. Кривое дерево. И две фигурки. Одна большая, черная, с палкой в руке — это был охранник, зачеркнутый жирным крестом. А рядом — другая большая фигура, держащая за руку маленькую девочку. Над ними светило яркое солнце.
— Это ты, — ткнула она пальцем в фигуру. — А это я. Мы идем обедать.
Максим улыбнулся. Впервые за много лет эта улыбка была искренней.
— Красиво, — сказал он. — Очень похоже. Только я тут слишком худой. Дорисуй мне живот, я же вкусно поесть люблю.
Катя засмеялась. Звонко, заливисто.
Максим смотрел на неё и понимал, что все прежние достижения — это лишь суета. А вот этот смех и рисунок — самое важное в жизни.
Он знал, что будет непросто. Взросление, вопросы о прошлом, старые раны. Но он справится. Он ведь Максим Вербицкий, он привык добиваться своего. И в этой ситуации он точно не отступит.
— Мы мимо шли, накрывай на стол! — жена преподала урок вежливости непрошенным гостям