Татьяна открыла дверь и сразу поняла: Павел дома. Не потому, что в коридоре стояли его кроссовки 45-го размера, о которые она вечно спотыкалась. А по звуку.
Клик. Клик-клик. Пауза. Яростный удар по клавиатуре.
Этот звук за последние полгода стал постоянным фоном её жизни. Так звучал «поиск себя».
Она прошла на кухню, не разуваясь. Пакет с продуктами врезался в пальцы, но ставить его на пол не хотелось — там было липко. На столешнице громоздилась гора посуды: тарелки с засохшими разводами кетчупа, чашки с чайным налетом, крошки, рассыпанные, как песок на пляже.
— Тань, ты? — голос мужа донесся из спальни, не отрываясь от монитора. — А чего так долго? Я тут, между прочим, желудком к позвоночнику прирос.
Татьяна молча выгрузила на стол пачку творога, кефир и два яблока.
— А нормальная еда где? — Павел появился в дверном проеме. Он был в своих любимых растянутых трениках, с легкой щетиной, которую он называл «брутальной», а Таня про себя — «сироткиной».
Он заглянул в пакет, потом перевел взгляд на пустую сковородку на плите.
— Я не понял. А ужин? Ты же обещала мясо по-французски. Или хотя бы котлеты. Я мужик, Тань, мне белок нужен. Я на голодный желудок соображать не могу.
— А ты сегодня много насоображал? — Таня наконец сняла пальто. Плечи ныли. Она работала администратором в стоматологии, и сегодня был день скандальных пациентов. — Сколько резюме отправил? Пять? Десять?
Павел страдальчески закатил глаза.
— Опять ты начинаешь. Я мониторил рынок. Сейчас глухой сезон. Вакансий для руководителей моего уровня просто нет. А идти торговать телефонами в ларек я не собираюсь. Я себя не на помойке нашел.
— Зато ешь ты так, будто работаешь на лесоповале, — тихо сказала Таня. — Паш, денег нет. Моей зарплаты едва хватает на ипотеку и коммуналку. Всё.
— У тебя заначка была, я знаю, — он прищурился. — Не прибедняйся. Жене на мужа жалко? Семья — это когда последнее делят пополам.
Татьяна посмотрела на него. Внимательно, как на чужого. Вспомнила, как полгода назад, когда его «попросили» с должности замначальника склада, она жалела его. Гладила по голове, говорила: «Отдохни, мы справимся». А он отдохнул. И, кажется, ему понравилось.
Она взяла со стола черный перманентный маркер. Подошла к холодильнику, открыла дверцу и решительно провела жирную черную линию прямо по стеклянной полке посередине.
— Что ты делаешь? — опешил Павел.
— Делю последнее пополам, как ты и просил. Верхняя полка — твоя. Нижняя — моя. Я оплачиваю счета и крышу над головой. Свою еду я покупаю сама. А ты — сам. Раздельный бюджет теперь будет — понял?
— Ты спятила? — он нервно хохотнул. — У меня ни копейки нет!
— Значит, у тебя разгрузочные дни. Полезно для аналитической работы мозга.
Она положила свой творог на нижнюю полку и ушла в ванную. Вслед ей полетело обиженное:
— Ну и стерва же ты стала, Танька. Матери позвоню, расскажу, как ты над мужем издеваешься!
«Тяжелая артиллерия» прибыла через два дня.
Татьяна вернулась с работы и еще в подъезде почувствовала запах. Пахло жареным луком, чесноком и чем-то тяжелым, мясным. Этот запах просачивался сквозь замочную скважину.
На кухне было жарко и очень душно. Тамара Павловна, свекровь, стояла у плиты в Танином фартуке, который трещал на её монументальном бюсте. Павел сидел за столом, уплетая огромную дымящуюся котлету, и лицо его лоснилось от жира и удовольствия.
— Явилась, — процедила свекровь вместо приветствия, не оборачиваясь. Она ловко переворачивала шкворчащие куски мяса. — Совсем стыд потеряла, девка. Мужика прозрачным сделала. В чем душа держится!
— Добрый вечер, Тамара Павловна, — Таня устало опустилась на табурет. — А что происходит?
— Спасательная операция происходит! — свекровь грохнула половником о кастрюлю. — Раз жена — ехидна, мать кормить будет. Я вот борща наварила, настоящего, на мозговой косточке. Голубцов навертела. Сала купила домашнего.
Она демонстративно распахнула холодильник. Верхняя полка, «территория Павла», ломилась от банок, судков и кастрюль. Там было всё: от холодца до квашеной капусты. Нижняя полка сиротливо белела пачкой обезжиренного творога и двумя огурцами.
— Кушай, Павлуша, кушай, — ворковала Тамара Павловна, подкладывая сыну добавки. — Мать не бросит. Ты, Таня, смотри и учись. Мужчина — он добытчик по природе. Но если лев ранен, львица должна ему лучшие куски носить, а не кукиши показывать. А ты его, как котенка, носом тычешь. Эгоистка.
Павел жевал, глядя на жену с торжествующим превосходством. В его взгляде читалось: «Видела? Я ценный. Меня любят. А ты — обслуга, которая взбунтовалась».
— Ты моришь мужика голодом! — продолжала вещать свекровь, нарезая сало толстыми ломтями. — У него от нервов уже проблемы с желудком, наверное. Ничего, сынок. Я теперь часто буду приезжать. Не дам пропасть.
Следующую неделю Таня жила в аду. Квартира пропиталась запахом чужой еды. Павел перестал даже имитировать поиск работы. Зачем? Холодильник полон, интернет оплачен, крыша есть. Он целыми днями играл в «Танки», прерываясь только на разогрев маминых голубцов. Грязную посуду он принципиально оставлял в раковине — «не барское дело».
Татьяна молча была в ожидании. Внутри неё натягивалась тонкая, звенящая струна.
Развязка наступила в пятницу.
Таня зашла в сетевой магазин у дома купить воды. В очереди на кассу перед ней стояла женщина в дорогом пальто. Знакомый профиль. Это была Инна Сергеевна, главбух той самой фирмы, откуда «сократили» Павла.
Таня хотела спрятаться за стойку с шоколадками, но Инна Сергеевна обернулась.
— Таня? Ой, здравствуй! — женщина выглядела удивленной, но, к счастью, не злорадной. — Давно не виделись. Как вы там?
— Здравствуйте. Да потиньку. Паша вот работу ищет… Говорит, кризис, никуда не берут.
Инна Сергеевна странно хмыкнула. Посмотрела на Таню поверх очков, понизила голос, хотя вокруг никого из знакомых не было.
— Ищет? Ну, удачи ему, конечно. С такой характеристикой сложно найти. Слушай, Тань, я к тебе всегда хорошо относилась… Ты правда веришь про кризис?
— Он сказал, что попал под сокращение штата.
Главбух покачала головой.
— Его уволили одним днем, Таня. И спасибо пусть скажет, что директор заявление в полицию не написал. Он же бензин сливал. С корпоративных топливных карт. И не по чуть-чуть, а в промышленных масштабах. Схему придумал: договаривался с водителями, обналичивал… Мелочно, грязно. Насчитали ущерба на сумму подержанной иномарки. Директор просто пожалел его, сказал: «Пусть валит по собственному, чтоб глаза мои не видели». Но в базе службы безопасности галочка стоит жирная. Его теперь даже кладовщиком в приличное место не возьмут.
У Тани в ушах зашумело. Не от ужаса, а от внезапного и полного понимания ситуации.
Полгода. Полгода она экономила на колготках. Слушала лекции о его «высоком статусе». Терпела визиты свекрови с её кастрюлями и поучениями про «раненого льва». А «лев» оказался обыкновенной крысой, которая воровала у своих же.
Домой она шла не чувствуя ног.
В квартире привычно пахло щами и духотой. Павел сидел на кухне, ковыряя вилкой в тарелке. На столе — крошки, пятна жира.
— О, пришла, — он даже не повернул головы. — Слышь, Тань, там интернет лагает. Ты заплатила? А то у меня рейд через полчаса.
Таня молча прошла в коридор. Достала с антресоли большую дорожную сумку. Пыльную, клетчатую. Бросила её на пол в спальне.
— Ты чего гремишь? — Павел появился в дверях с набитым ртом.
— Собирай вещи.
— В смысле? — он перестал жевать. — Мы куда-то едем?
— Ты едешь. К маме. Насовсем.
— Ты чего, белены объелась? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Из-за немытой тарелки? Ну, помою я, помою… потом.
— Я встретила Инну Сергеевну, Паша.
Улыбка сползла с его лица, как мокрая наклейка. Он мгновенно посерел. Глаза забегали — вправо-влево, вправо-влево. Так бегают тараканы, когда включаешь свет.
— Она… она врет! — визгливо крикнул он. — Эта старая грымза меня всегда ненавидела! Это подстава! Я просто крутился! Нам же деньги нужны были! Ты вечно ныла, что сапоги хочешь!
— Я ношу эти сапоги третий сезон, — тихо сказала Таня. Голос был ровным, мертвым. — Ты воровал, Паша. А потом полгода сидел на моей шее и врал. Ты не искал работу. Ты прятался. Ты знал, что тебя никуда не возьмут, и просто ждал, пока я выбьюсь из сил от переработок.
— Да это мелочи! — заорал он, багровея. — Подумаешь, бензин! Все воруют! Я для семьи старался! А ты… Ты предательница! В трудную минуту…
— У тебя пять минут, — Таня посмотрела на часы. — Или я вызываю полицию. Скажу, что посторонний в квартире. Прописка у тебя, если помнишь, мамина.
Она никогда не видела, чтобы он собирался так быстро. Он швырял в сумку носки, джойстики, свитера вперемешку с зарядками. Он что-то бормотал, угрожал, давил на жалость («я пропаду», «у меня угнетенное состояние»), но Таня стояла в дверях, скрестив руки на груди, как страж.
Когда он, пыхтя, выволок сумку в подъезд, она увидела, что он прижимает к груди трехлитровую банку с мамиными огурцами. Свою добычу.
— Ты еще приползешь, — выплюнул он, стоя у лифта. — Кому ты нужна, разведёнка с ипотекой? Завоешь от одиночества!
— Ключи, — просто сказала Таня.
Он швырнул связку на пол.
Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Потом еще один. Потом щелкнула задвижка.
Таня сползла по двери на пол. В квартире было тихо. Ни кликов мыши, ни бубнежа телевизора. Только гудение холодильника.
Она прошла на кухню. Открыла дверцу. Сгребла с «пашиной» полки кастрюлю с щами, контейнеры с жирными голубцами, заветренное сало. Всё полетело в мусорный пакет. Тяжелый, черный мешок.
Она вынесла его к мусоропроводу, вернулась и вымыла полку до скрипа.
Потом налила себе стакан воды, села у чистого пустого стола и сделала глоток. Вода была вкусной.
— Деньги нужны срочно! Продавай машину, спасай семью, — потребовала свекровь, будто речь шла о пустяке