Он произнёс эту фразу громко, с нарочитой ухмылкой, будто ждал одобрительного смеха. Мы сидели за столом в нашей же квартире, которую я сама искала три года назад, когда мы только съехались. Его друзья, Сергей и Максим, кивали, но смеяться не стали. Молчали. В воздухе повисла та тяжёлая, липкая тишина, которая бывает перед бурей.
Я перестала жевать. Просто положила вилку рядом с тарелкой. Звук был тихий, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.
— Что? — спросил Андрей, мой муж. Он уже наливал себе очередную рюмку. — Обиделась? Я же по-доброму. Все знают, что ты у меня хозяйка отличная.
«По-доброму». Эти слова висели в воздухе уже семь лет. С самого начала. Сначала это были шутки про мою учебу: «Лена у нас умница, только пятерки в дипломе, а сварить яичницу не может». Потом про работу: «Ну, сидит там за копейки, лишь бы не скучно было». А потом, когда я ушла с работы перед рождением Маши, началось другое. «Сидишь дома, ноги вытягиваешь». Хотя я не вытягивала. Я поднимала ребёнка, вела дом, готовила, стирала, планировала ремонт в этой самой квартире, которую мы купили на мою материнскую выплату и накопления с моей же прежней работы. Квартира была оформлена на него. «Так проще, — сказал он тогда. — У меня кредитная история лучше». Я согласилась. Я тогда много на что соглашалась.
Маше сейчас три года. Она спала в соседней комнате.
Я посмотрела на него. На его самодовольное, немного заплывшее от пива лицо. На его друзей, которые смотрели в тарелки. И я всё поняла. Я поняла, что это не шутка. Это констатация факта в его голове. Дура. Которая только жрёт. Это итог, который он подвёл за семь лет. Вслух. При свидетелях.
Я медленно встала. Стул негромко заскрипел.
— Ты куда? — буркнул Андрей.
Я не ответила. Я прошла на кухню. Открыла шкаф под раковиной. Там стояла большая чёрная мусорная сумка на сорок литров. Я развернула её, открыла горловину.
Вернулась в комнату. Подошла к столу. Взяла его тарелку, ещё наполовину полную, с тем самым жареным картофелем и стейком, который я готовила два часа, выбирая мясо на рынке. Перевернула тарелку над сумкой. Еда с глухим шлепком упала на дно.
— Эй! — крикнул Андрей.
Я взяла его рюмку, выплеснула остатки водки в сумку. Потом бутылку. Потом взяла тарелку Сергея, потом Максима. Они не сопротивлялись. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами, как на сумасшедшую.
— Лена, прекрати! Что ты делаешь? — Андрей встал, его лицо побагровело.
Я молча подошла к серванту, где стояли его любимые фужеры для коньяка, подарок его начальника. Смахнула их в сумку. Раздался звон бьющегося стекла.
— Ты обалдела! Это же подарок!
Я повернулась и пошла в спальню. Он побежал за мной.
— Остановись! Я тебе приказываю!
Я зашла в спальню, подошла к его комоду. Верхний ящик. Открыла. Там аккуратно, как он любил, лежали его дорогие рубашки, которые я гладила каждую неделю. Я взяла охапку и понесла к сумке, которая стояла в дверях.
— Это моё! Ты не имеешь права!
— Имею, — впервые сказала я. Голос звучал тихо, но чётко. — Это мой дом. Вернее, твой. Но всё, что в нём куплено на мои деньги или сделано моими руками, — я сейчас это забираю. А что не заберу — выброшу.
Я высыпала рубашки в сумку поверх осколков и еды. Потом пошла за следующей порцией. Джинсы. Костюм. Его коллекция дорогих ремней.
Он пытался схватить меня за руку. Я просто посмотрела ему в глаза. И он отпустил. В моём взгляде было что-то, чего он никогда раньше не видел. Не истерика, не слёзы. Холод. Абсолютный, бездонный холод.
— Ты с ума сошла! Из-за шутки! — кричал он, но уже без прежней уверенности.
— Это не шутка, — сказала я, высыпая в сумку содержимое его ящика с носками. — Это твоё настоящее мнение. Я его услышала. И приняла к сведению.
Я прошла мимо гостей, которые уже стояли в прихожей, молча и торопливо надевая обувь. Они бормотали что-то типа «нам пора» и «извини, Лена». Я не ответила.
Я зашла в ванную, собрала его дорогие гели для душа, бритву, помазок. Всё — в сумку. Она стала тяжёлой.
Андрей стоял посреди гостиной, дышал тяжело. Он не понимал, что происходит. Его сценарий не предполагал такой реакции. Он ждал слёз, оправданий, молчаливой обиды на неделю, которую потом можно загладить дешёвыми цветами. Он не ждал этого методичного, молчаливого уничтожения его мира.
Я подошла к прихожей, где на полке лежали ключи от машины. Его машины, купленной в кредит, который мы платили с моих сбережений, пока я была в декрете. Я взяла ключи.
— Куда? — прохрипел он.
— Отвезу мусор, — ответила я.
Я вытащила тяжёлую, звенящую сумку на лестничную площадку. Спустила её по ступенькам. Открыла багажник его же автомобиля. Забросила сумку туда. Она упала с тяжёлым, окончательным стуком.
Вернулась в квартиру. Он стоял на том же месте. Гости уже ушли, хлопнув дверью.
— Всё? — спросил он, пытаясь вернуть себе власть. — Успокоилась? Теперь иди и прибери всё это. И извинись перед гостями за истерику.
Я посмотрела на него. На этого чужого, напуганного мужчину в моём, нет, в его доме.
— Нет, — сказала я. — Я не успокоилась. Я просто всё поняла. Я поеду к маме. С Машей. Завтра, когда она проснётся, я её заберу.
— Ты никуда не поедешь! Это мой дом!
— Совершенно верно, — кивнула я. — Твой. И оставайся в нём. Со своим мнением о дуре, которая только жрёт. Посмотрим, как долго оно тебя будет греть.
Я прошла в детскую, тихо собрала небольшую сумку с самыми необходимыми вещами для дочки и для себя. Паспорт, документы, телефон, зарядку. Он следовал за мной по пятам, что-то кричал, угрожал, потом умолял. Его слова были теперь просто фоновым шумом, белым шумом обиженного ребёнка, которого лишили игрушки.
Я накинула куртку, взяла сумку и ключи от маминой квартиры.
— Если ты выйдешь за эту дверь, всё кончено! — закричал он в последней попытке.
Я остановилась у самой двери, обернулась.
— Андрей, — сказала я очень спокойно. — Всё кончилось ровно в тот момент, когда ты открыл рот. Ты просто не понял этого сразу. Поймёшь позже.
Я вышла и закрыла дверь. Не хлопнула. Закрыла. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Я спустилась, села в его машину, завела её. И отвезла чёрную сумку на ближайшую контейнерную площадку. Выгрузила её. Последнее, что я увидела, прежде чем развернуться и уехать к маме, — это уголок его белой рубашки, выглядывающий из-под горлышка сумки, уже испачканный в соусе и стекле.
Он звонил на следующий день. И через неделю. Сначала злой, потом кающийся. Говорил, что был пьян, что это шутка, что я всё неправильно поняла. Предлагал приехать, поговорить. Я не брала трубку. Потом пришли сообщения. Длинные, витиеватые, о любви, о семье, о Маше. Потом — угрозы, что я не увижу ни копейки, что он выгонит меня. Потом снова мольбы.
Я подала на развод. Через его же адвоката, которого он нанял, чтобы «поставить меня на место», пришло предложение о мировом соглашении: я отказываюсь от всех претензий на квартиру, а он даёт мне небольшую сумму и не претендует на алименты сверх минимума. Его адвокат, пожилая женщина, передала это без особой надежды.
Я согласилась. Адвокат удивилась.
— Вы понимаете, что это несправедливо? Квартира-то по сути ваша.
— Я понимаю, — ответила я. — Но я покупаю не деньги. Я покупаю своё будущее. Без него. И это стоит каждой копейки.
Он, конечно, согласился с радостью. Думал, что легко отделался. Что выиграл.
Прошло полгода. Я снимаю маленькую, но светлую квартиру с Машей. Устроилась на работу. Тяжело, но тихо. Спокойно. Иногда общие знакомые передают слухи. Что Андрей не может найти себе место. Что квартира запущена, грязная. Что он пытался встречаться с кем-то, но девушки долго не задерживаются. Говорят, он всё время ворчит, жалуется на быт, на жизнь, на несправедливость. И часто повторяет одну фразу: «Из-за одной дурацкой шутки всё полетело к чёрту».
Он так и не понял. Он думает, что проблема была в шутке. А проблема была в том, что это была правда. Его правда. И моя реакция — это просто его же правда, вывернутая наизнанку и выставленная на помойку вместе с его рубашками и фужерами.
Он будет жалеть об этом всю жизнь. Не о том, что обидел меня. А о том, что потерял удобную, молчаливую, «дуру», которая делала его жизнь тёплой, сытной и чистой. И теперь ему придется жить с этим знанием. И со своей правдой. В своей одинокой, грязной квартире.
– Кому ты отдала квартиру, вот с того деньги и тряси, – дочь отказалась помогать матери