В прихожей пахло баней и застарелым духом крепких напитков — тем самым кислым запахом, который въедается в одежду после мужских посиделок. Вадим вернулся домой победителем. Я как раз протирала ботинки от слякоти, когда он навис надо мной, даже не сняв куртку.
— Оля, нам надо поговорить. Жестко и честно.
Я разогнулась. В руках у него ничего не было — ни хлеба, который я просила купить, ни мандаринов. Только телефон и раздутое чувство собственной важности.
— Говори, — я пошла на кухню мыть руки.
Он прошагал за мной, не разуваясь. Встал в дверях, скрестив руки на груди — поза Наполеона перед важным сражением.
— Я тут с ребятами посчитал… В общем, ты сидишь у меня на шее.
Вода из крана шумела, но я услышала каждое слово. Выключила кран. Вытерла руки полотенцем. Медленно повернулась.
— Интересно. И как ты это понял?
— Арифметика, Оль. Простая арифметика. — Он ткнул пальцем в воздух. — Ипотеку плачу я? Я. Машину обслуживаю я? Я. А твоя зарплата куда девается? На тряпки? На ерунду всякую? Я тут прикинул — я тебя содержу. Полностью.
Я смотрела на него — на его намечающуюся лысину, на живот, обтянутый свитером, который я подарила ему на прошлый Новый год, который стоил немалых денег. Мы женаты десять лет. Десять лет я управляла бюджетом так, чтобы он чувствовал себя кормильцем, даже когда в холодильнике было негусто продуктов.
— И что ты предлагаешь? — спросила я ледяным тоном.
— Разделение. Полное. — Он торжествующе ухмыльнулся. — Ты меня объедаешь, питайся сама! Коммуналку пополам. Продукты — каждый себе. Я не нанимался тебя кормить.
— Хорошо.
Это слово его удивило. Он ждал криков, оправданий, может быть, слез.
— Что «хорошо»?
— Я согласна. С этой момента каждый сам за себя.
Я открыла холодильник. Достала малярный скотч (остался после ремонта в детской, которой так и не получилось) и, молча, наклеила жирную линию прямо посередине полок.
— Справа — твое. Слева — мое. Не перепутай.
Вадим хмыкнул, явно довольный тем, как легко прогнул «паразитку».
— Вот и отлично. Давно бы так. Хоть денег скоплю на нормальную лодку .
Первую неделю он держался гоголем. Покупал себе сосиски по акции и батоны белого хлеба. Ел их с кетчупом, демонстративно причмокивая.
— Видишь? — говорил он, жуя. — Двести рублей ужин. А ты вечно: «мясо давай», «овощи». Транжира.
Я молча ела свой ужин — запеченную форель со спаржей. Запах рыбы с лимоном и розмарином плыл по кухне, забивая его химический кетчуп. Вадим косился в мою тарелку, сглатывал слюну, но молчал. Гордость не позволяла признать, что сосиски уже встали поперек горла.
Через две недели начался быт.
— Оль, у меня порошок закончился. Сыпани своего.
— У нас раздельный бюджет, Вадим. Мой порошок для деликатных тканей стоит недешево. Купи свой.
— Тебе жалко, что ли? — взвился он.
— Не жалко. Справедливость. Ты же сам хотел.
Он ушел в ванную, хлопнув дверью. Вечером я видела, как он тер воротник рубашки обмылком хозяйственного мыла. Рубашка была серой, несвежей. Раньше я следила, чтобы он выглядел «с иголочки» — должность начальника отдела обязывала. Теперь он выглядел как человек, у которого дома проблемы. Коллеги уже начали коситься, я знала это — город у нас маленький.
Но самое интересное близилось в субботу. Юбилей свекрови, Тамары Игоревны. Шестьдесят лет. Святая дата.
Обычно подготовка начиналась за неделю. Я составляла меню, искала телятину по знакомым мясникам, заказывала икру, пекла три вида пирогов, потому что «Тамара Игоревна не ест покупное».
В среду Вадим спросил, не отрываясь от телефона:
— Ты там меню продумала? Мать придет, тетка Люда с мужем, Сметкины. Человек десять будет.
— Я? — Я искренне удивилась. — Вадим, ты забыл? У нас раздельное питание. Твоя мама — твои гости. Я-то тут при чем?
Он побледнел.
— Ты с ума сошла? Это юбилей! Мама ждет застолье!
— Вот и организуй застолье. На свои деньги. Ты же теперь богатый, экономишь на мне.
— Я… я не успею! Я работаю!
— Я тоже работаю, Вадим. С восьми до пяти. Так что крутись сам.
Он убежал на работу злой. Я знала, что он ничего не приготовит. Он умел только яичницу жарить, и то с переменным успехом.
Суббота наступила очень быстро.
Я с утра ушла в парикмахерскую, потом в кафе, неспешно выпила кофе с круассаном. Домой вернулась за полчаса до гостей.
В квартире пахло паникой и подгоревшим луком. Вадим метался по кухне. На столе стояли пластиковые контейнеры из ближайшего супермаркета: какие-то слипшиеся салаты, нарезка колбасы, которая уже начала заветриваться, и курица-гриль, выглядевшая так, будто ушла из жизни своим ходом задолго до жарки.
— Ты это серьезно? — спросила я, кивнув на стол.
— Помоги мне! — взмолился он. Спесь с него слетела. — Переложи хоть в тарелки!
— Салатницы на верхней полке. Твоей.
В дверь позвонили.
Тамара Игоревна вошла королевой. Укладка «башня», запах дорогих духов, новое платье с люрексом. За ней гуськом потянулась родня — тетка Люда с мужем, шумные Сметкины.
— А вот и именинница! — Вадим натянул улыбку, которая больше напоминала гримасу страдания. — Проходите, гости дорогие!
Гости прошли в зал. И замерли.
Стол был накрыт скатертью (моя работа, единственное, что я сделала — постелила чистое). А на ней сиротливо жались пластиковые контейнеры и та самая несчастная курица, которую Вадим даже не разрезал, просто плюхнул целиком на блюдо. Ни домашнего холодца, ни пирогов, ни фирменного салата с языком.
— Это… что? — Тамара Игоревна остановилась, не дойдя до стула. Брови её поползли вверх, к начесу.
— Угощайтесь, мама, — пробормотал Вадим. — Вот, салатики… Курочка…
— Салатики? Из пластика? — Тетка Люда, женщина простая, хмыкнула громко. — Оля, ты чего, заболела? Или нас не ждали?
Все глаза повернулись ко мне. Я сидела в углу дивана, красивая, с укладкой, и спокойно листала журнал.
— Я здорова, Людмила Ивановна. Просто у нас с Вадимом теперь новая модель семьи. Европейская.
— Какая еще модель? — ледяным тоном спросила свекровь.
— Раздельный бюджет. — Я встала. — Вадим посчитал, что я его объедаю. Что я — паразит на его теле. Поэтому он заявил: «Питайся сама». Вот я и питаюсь сама. А своих гостей он теперь кормит сам, на свои сэкономленные миллионы.
В комнате повисла тяжелая тишина.
— Вадик? — Свекровь повернулась к сыну. — Это правда?
— Мам, ну… — Он покраснел так, что уши стали бордовыми. — Я просто хотел оптимизировать расходы… Ипотека же…
— Оптимизировать? — переспросила она тихо, но от этого шепота у гостей мурашки побежали. — То есть, все эти годы, когда я хвалила стол, когда мы с отцом радовались, как ты хорошо живешь… это Оля делала?
— Мы вместе…
— Не ври! — Я открыла ящик комода и достала папку. — Я, Вадик, бухгалтер. И я, в отличие от тебя, цифры люблю.
Я положила на край стола распечатку.
— Вот. За последний год. Продукты на семью, быт, подарки вам, Тамара Игоревна, лечение твоего зуба, Вадим, одежда тебе… Сумма за год — почти миллион. Твоя ипотека — триста шестьдесят тысяч.
Я обвела взглядом притихших гостей.
— Получается, что это я тебя содержала, Вадим. Кормила, одевала, создавала уют, чтобы ты мог играть в «главу семьи». А ты решил, что это все само собой появляется. Бесплатно.
Вадим стоял, опустив голову. Ему было нечего сказать. Цифры не врут. А вид убогого стола говорил громче любых цифр.
Тамара Игоревна подошла к столу. Брезгливо взяла вилкой кусочек колбасы из пластиковой упаковки. Посмотрела на него, потом на сына.
— Позор, — сказала она. Не кричала, не топала ногами. Просто констатировала факт. — Я думала, я мужчину воспитала. А воспитала…
Она не договорила. Повернулась ко мне.
— Оля, прости нас. Мы старые дураки, избаловал ты его.
— Я не избаловала, Тамара Игоревна. Я любила. Думала, это ценится. Ошиблась.
Свекровь кивнула, взяла сумочку.
— Пойдемте, гости. Нечего тут делать. В ресторане посидим, я угощаю. А ты, сынок, сиди. Экономь. Доедай свои пластиковые салаты.
— Мам! — Вадим дернулся к ней. — Мам, не уходи!
— Не трогай меня. Мне стыдно, что ты мой сын.
Они ушли. Все до одного. Дверь хлопнула, оставив нас вдвоем с запахом дешевой курицы и полного краха.
Вадим осел на стул, закрыл лицо руками.
— Ну что, довольна? — прохрипел он. — Унизила меня? Растоптала?
— Ты сам себя растоптал, Вадим. Я просто отошла в сторону и не стала тебя прикрывать. Оказалось, без моей спины ты — ноль.
Я пошла в спальню. Достала чемодан.
— Ты куда? — Он вскочил, подбежал, хватая меня за руки. — Оль, ну прости! Ну дурак я! Ляпнул сдуру, Вадьку послушал! Давай все вернем! Я карту тебе отдам, всю зарплату!
Я мягко, но твердо убрала его руки.
— Не надо мне твоей зарплаты. Я, как выяснилось, сама неплохо зарабатываю.
— Но мы же семья! Десять лет!
— Были семьей. Пока ты не начал считать куски у меня во рту. Знаешь, Вадим, я могу простить бедность. Могу простить ошибки. Но жадность и неуважение я не прощаю.
Я застегнула молнию на чемодане. Оглядела комнату. Здесь оставалось много моих вещей, но я знала — я за ними не вернусь. Пусть забирает. Пусть продает. Пусть подавится.
— Ключи на тумбочке. На развод подам через Госуслуги. Ипотеку плати сам — ты же мужчина.
Я вышла в подъезд. Воздух на улице был прохладным и чистым. Я вызвала такси. Через пять минут я буду ехать в новую жизнь. Может быть, в съемную квартиру, может, к маме на первое время. Это неважно.
Главное — я еду одна. И мне больше не нужно оправдываться за то, что я существую
Спеша на важную сделку, миллионер отдал ключи от коттеджа бродяжке с младенцем — и не пожалел