Ты мне больше не жена, — сказал муж при всей семье. Я встала и сделала то, чего никто не ждал

23 ноября. Воскресенье.

Салат оливье. Три часа резала, мешала, украшала веточкой укропа. Ярослав любит, когда веточка ровно посередине.

Гости расселись. Его мама во главе стола — как всегда. Сестра Ярослава с мужем. Брат с новой пассией. Мои родители в углу, на приставных стульях.

Семейный ужин. Традиция.

Ярослав встал с бокалом. Красивый, в голубой рубашке, которую я гладила сегодня утром. Улыбнулся своей фирменной улыбкой — той, от которой я когда-то теряла голову.

— Хочу сказать тост.

Все подняли бокалы. Мама Ярослава одобрительно кивнула.

— Мне тридцать восемь. Пора быть честным.

Странное начало для тоста.

Он посмотрел на меня. Не с любовью. Не с теплом. Как на мебель, которую пора выбросить.

— Лида, ты мне больше не жена.

Вилка выпала из маминых рук. Звякнула о тарелку.

— Ярослав… — начала его мама.

— Я всё решил. Давно решил. Мне нужен развод.

Оливье на моей тарелке. Веточка укропа съехала вбок. Почему-то это единственное, о чём я могла думать в тот момент.

24 ноября. Понедельник.

Утром он ушёл на работу как обычно. Поцеловал воздух рядом с моей щекой.

— Вечером поговорим по-нормальному. Без истерик.

Без истерик. Ну да. Я же должна быть удобной до самого конца.

Сижу на кухне. Кофе остыл. Третья чашка. Не чувствую вкуса.

Одиннадцать лет брака. Сын Тёма — девять лет. Квартира, которую мы покупали вместе, но оформлена на него. Машина на нём. Дача на свекрови.

А на мне — кредит за его операцию два года назад. Он тогда подписывать не мог, рука в гипсе. Я подписала. Ещё полтора года платить.

Удобная. До самого конца.

Позвонила маме. Она плакала больше меня.

— Лидочка, как он мог… При всех… Что люди скажут…

Что люди скажут. Вот что её волнует.

— Мам, мне тридцать шесть. Я справлюсь.

— Куда ты пойдёшь? У нас же однушка, ты знаешь…

Знаю. Вот теперь — знаю точно.

25 ноября. Вторник.

Он объяснил. Спокойно, рассудительно, как объясняют ребёнку, почему нельзя трогать горячее.

Нет никого другого. Просто устал. Просто хочет пожить для себя. Просто я стала другая.

— Какая — другая?

— Скучная. Ты стала скучной, Лида.

Скучная. Одиннадцать лет варила борщи, стирала носки, водила его сына на плавание. Скучная.

— Я не скандалю, — сказал он. — Квартиру разменяем. Сыну буду помогать. Всё по-честному.

По-честному. Квартира-трёшка стоит восемь миллионов. Разменять — мне достанется однушка на окраине, если повезёт.

— А кредит?

— Какой кредит?

— За твою операцию. Который на мне.

Он моргнул. Честное слово — он забыл.

— Ну… Это же ты подписывала. Я не просил.

Не просил. Просто лежал с раздробленной ногой и стонал, что страховка не покрывает.

— Разберёмся, — сказал он.

Я кивнула. А что ещё делать?

28 ноября. Пятница.

Тёма вернулся от бабушки. Свекровь держала его у себя три дня — «пока родители разбираются».

— Мам, это правда?

Он стоял в дверях комнаты. Девять лет, худой, в очках, которые вечно сползают. Мой сын. Самое дорогое, что у меня есть.

— Что правда, зай?

— Что вы разводитесь.

Я села на кровать. Похлопала рядом. Он не сел. Остался стоять.

— Да. Это правда.

— Бабушка говорит, ты сама виновата.

Что-то внутри сжалось. Не в груди — глубже. Там, где душа, если она существует.

— Бабушка так думает.

— А папа?

— Спроси у папы.

Он ушёл. Не обнял. Не заплакал. Просто ушёл в свою комнату и включил компьютер.

Девять лет. Уже выбирает сторону.

2 декабря. Понедельник.

Позвонила сестра Ярослава. Инна. Та самая, что сидела на том ужине с каменным лицом.

— Лид, ты как?

— Нормально.

— Врёшь. Давай встретимся?

Зачем? Чтобы ты передала брату, как я рыдала в жилетку?

— Инн, не надо. Спасибо.

— Лида. Я на твоей стороне.

Молчу. Не верю.

— Я знаю про Олесю.

Имя упало как камень.

— Какую Олесю?

— Его помощницу. Она работает в офисе второй год. Ярослав думает, что никто не знает.

Нет никого другого. Просто устал.

— Откуда ты…

— У Вадима друг работает в их холдинге. Случайно увидел их в ресторане. Не в нашем городе.

— Инна, зачем ты мне это говоришь?

— Потому что брат — сволочь. И потому что ты мне нравишься больше, чем он.

Положила трубку. Руки дрожат.

Олеся. Помощница. Второй год.

Два года назад он сломал ногу. Катались на лыжах. Я полгода за ним ухаживала. Кредит. Больничные процедуры. Ночи без сна.

А он в это время…

Нет. Не думать об этом. Пока — не думать.

5 декабря. Четверг.

Начала искать работу. Три года не работала — Ярослав настоял. «Зачем тебе эта бухгалтерия за копейки, я нормально зарабатываю».

Теперь смотрю вакансии. Бухгалтер — 35-40 тысяч. Опыт работы — требуется. Мой опыт закончился три года назад.

Отправила резюме в двенадцать мест. Ответили из двух. Один — автоответ. Второй — «мы вам перезвоним».

Тридцать шесть лет. Без работы. Без жилья. С кредитом.

Ярослав ходит по квартире как хозяин. Потому что он — хозяин. Смотрит футбол, заказывает пиццу, спит в нашей спальне. Я переехала в комнату Тёмы, на раскладушку.

— Пап, а мама теперь со мной будет жить? — спросил Тёма.

— Временно, сын. Временно.

Временно. Как будто я — гостья в собственной жизни.

10 декабря. Вторник.

Нашла Олесю в соцсетях.

Двадцать восемь лет. Блондинка. Губы надутые — то ли от природы, то ли уколы. Фотографии: фитнес, коктейли, закаты.

И одна фотография — на фоне моря. На руке — браслет. Тот самый браслет с черепашкой, который Ярослав «потерял» в командировке в прошлом году.

— Я так расстроился, — говорил он тогда. — Знаю, что ты его любила.

Я его любила. А он его подарил.

Не заплакала. Удивилась, но не заплакала. Наверное, слёзы закончились.

Сделала скриншот. Сохранила. Не знаю, зачем.

15 декабря. Воскресенье.

Свекровь пришла «поговорить по-женски».

— Лида, я понимаю, тебе тяжело.

Понимаешь. Конечно.

— Но ты должна понять Ярослава. Он много работает. Ему нужна поддержка, а не претензии.

— Какие претензии, Нина Павловна? Я не скандалю.

— Вот именно! — Она подняла палец. — Ты не скандалишь. Не борешься. Какой мужчина захочет такую жену?

Бороться. За право стирать его носки и слушать, какая я скучная.

— Может, ещё не поздно. Поговори с ним. Попроси прощения.

— За что?

Она посмотрела на меня как на больную.

— За всё, Лида. Просто — за всё.

Чайник закипел. Я встала, выключила. Руки делали привычные движения: чашка, пакетик, кипяток.

— Нина Павловна, чай будете?

Она кивнула. Разговор был окончен.

Просто за всё. Одиннадцать лет — просто за всё.

20 декабря. Пятница.

Получила ответ из строительной фирмы. Бухгалтер на участок. Сорок три тысячи. Офис на другом конце города — полтора часа в один конец.

Согласилась.

Ярослав удивился.

— Серьёзно? Ты ж на дорогу больше потратишь.

— Это моё дело.

— Лид, не глупи. Подожди нормальную вакансию.

— Нормальной ждать некогда. Мне кредит платить.

Он замолчал. Отвернулся к телевизору.

Неудобно стало. Хорошо.

25 декабря. Среда.

Первый рабочий день. Ноги гудят, голова раскалывается, в программе ничего не понимаю. За три года всё изменилось.

Коллега Вера — пятьдесят лет, химическая завивка, бусы из янтаря — смотрит сочувственно.

— Муж бросил?

— С чего вы взяли?

— Видно. Не обижайся.

Видно. Замечательно. У меня на лбу написано «брошенка».

— Разводимся.

— Дети есть?

— Сын. Девять лет.

— Тяжело будет.

— Знаю.

Она похлопала меня по плечу.

— Ничего. Я тоже в сорок разводилась. Десять лет уже одна. И знаешь что? Не жалею.

Десять лет одна. Перспектива.

31 декабря. Вторник.

Новый год.

Ярослав уехал «к друзьям». Тёма у свекрови — «пусть ребёнок нормально праздник встретит».

Я одна. В квартире, которая уже не моя. С оливье, который никто не будет есть.

Позвонила маме.

— С Новым годом, мам.

— Лидочка… — Голос дрожит. — Приезжай к нам!

— Поздно уже. Не успею.

— Тогда мы к тебе!

— Мам, не надо. Я устала. Хочу спать.

Положила трубку. Включила телевизор. Президент говорит о единстве и надежде.

Единстве. Надежде.

Без пятнадцати двенадцать написала Тёме: «С Новым годом, зай. Люблю».

Он ответил в час ночи: «Спсб».

15 января. Среда.

Адвокат — женщина лет пятидесяти, короткая стрижка, взгляд усталый — смотрела на мои документы.

— Значит, квартира на нём?

— Да.

— Машина?

— На нём.

— Дача?

— На свекрови.

— А что на вас?

— Кредит.

Она сняла очки. Потёрла переносицу.

— Лидия Сергеевна. Вы понимаете, что при разделе имущества вам достанется половина… того, что записано на вас обоих. А записано — ничего.

— Но мы одиннадцать лет в браке. Я не работала, потому что он просил. Я ухаживала за ним, когда…

— Это всё эмоции. Суду нужны документы.

Документы. У меня есть квитанции за коммуналку. Считается?

— И что мне делать?

— Собирать доказательства. Чеки, переводы, свидетели совместных покупок. Всё, что подтвердит ваш вклад.

— А если нет доказательств?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Тогда — договариваться.

2 февраля. Воскресенье.

Свекровь снова пришла. Теперь — с предложением.

— Лида, давай по-хорошему. Ярослав готов выплатить тебе триста тысяч. Отступные, так сказать.

Триста тысяч. За одиннадцать лет. За квартиру. За машину. За сына.

— Нина Павловна, квартира стоит восемь миллионов.

— Квартира оформлена на Ярослава.

— Которую мы покупали вместе. На мои деньги в том числе. Я работала первые восемь лет.

— Не юли, Лида. Ты работала бухгалтером за копейки. Основные деньги давал сын.

Копейки. Мои копейки оплачивали коммуналку, еду и одежду Тёме, пока «основные деньги» шли на машину и отпуска.

— Мне нужно подумать.

— Думай. Но недолго. Ярослав может и передумать.

Передумать. Как мило. Как будто он делает мне одолжение.

14 февраля. Пятница.

День святого Валентина. Какая ирония.

На работе девочки хвастались букетами. Вера получила коробку конфет от «тайного поклонника» (подозреваю, купила сама).

Я получила сообщение от Ярослава: «Нужно обсудить раздел. Завтра в 7».

Романтика.

Вечером Тёма спросил:

— Мам, а почему у вас с папой не получилось?

Он сидел на кухне, ковырял макароны. Худой, серьёзный, в очках, которые вечно сползают.

— Тём, это сложно объяснить.

— Попробуй.

Попробуй. Как объяснить девятилетнему, что его отец — лгун и трус?

— Иногда люди меняются. И перестают друг друга понимать.

— Но вы же раньше понимали?

— Нам казалось, что да.

Он молчал. Ковырял макароны.

— Бабушка говорит, ты не старалась.

Снова бабушка. Снова я виновата.

— Тём, у каждого своя правда. Бабушка любит папу и защищает его. Это нормально.

— А кто любит тебя?

Вопрос повис в воздухе. Я не знала, что ответить.

— Ты, — сказала я наконец. — Я надеюсь, что ты.

Он не ответил. Встал, отнёс тарелку в раковину. Ушёл.

15 февраля. Суббота.

Разговор о разделе.

Ярослав сидел напротив, уверенный, спокойный. Рядом — юрист. Толстый мужчина с потными ладонями.

— Итак, предложение следующее, — начал юрист. — Квартира остаётся Ярославу Игоревичу. Вам — компенсация в размере пятисот тысяч рублей.

Уже пятьсот. Торгуются.

— Мало.

Юрист поднял брови.

— Простите?

— Мало. Квартира — восемь миллионов. Моя доля — четыре. Минус ваши расчёты «кто сколько вложил» — пусть два. Минус ваши уловки — полтора. Пятьсот — это треть от минимума.

Ярослав смотрел на меня странно. Как будто видел впервые.

— Лида, не усложняй.

— Я не усложняю. Я считаю. Это моя профессия, забыл?

— Твоя профессия — сидеть дома и жаловаться.

Вот он, настоящий Ярослав. Без маски.

— Полтора миллиона, — сказала я. — И кредит переоформляем на тебя. Это же твоя нога была, не моя.

— Это шантаж.

— Это арифметика.

Юрист переглядывался с Ярославом. Тот краснел.

— Ты ничего не получишь. Вообще ничего. Я найду способ.

— Найди. А я пока подам на алименты. И на раздел через суд. И расскажу суду про Олесю.

Тишина.

Теперь он понял, что я знаю.

— Какую Олесю? — Юрист насторожился.

— Его помощницу. С которой он… отдыхает. Уже два года.

Ярослав вскочил.

— ЭТО ВРАНЬЁ!

— У меня есть фотографии. Браслет с черепашкой помнишь? Который ты «потерял»?

Он сел. Побледнел. Потом покраснел.

— Ты следила за мной?

— Мне рассказали.

— Кто?!

— Неважно.

1 марта. Суббота.

Свекровь устроила «семейный совет». Созвала всех: своих детей, их супругов, даже дальнюю тётку из Воронежа.

— Нужно решить вопрос цивилизованно, — объявила она.

Я сидела напротив двенадцати человек, которые смотрели на меня как на подсудимую.

— Лида требует полтора миллиона, — сообщил Ярослав. — Это неприемлемо.

— Сколько стоит квартира? — спросил муж Инны.

— Это неважно.

— Восемь миллионов, — сказала я.

— Тогда полтора — это меньше двадцати процентов, — прикинул он. — Не так уж много за одиннадцать лет брака.

— Вадим! — зашипела свекровь.

— Что? Я просто посчитал.

Инна смотрела на меня и едва заметно кивала. Единственный союзник в этой комнате.

— Лида, — свекровь повернулась ко мне. — Я всегда относилась к тебе как к дочери.

Как к дочери. К той, которую можно отругать за всё.

— Прояви благоразумие. Ярослав готов дать семьсот тысяч. Это хорошие деньги.

— Мне нужно жильё. И ребёнок. Семьсот — это комната в коммуналке.

— А может, тебе не нужен ребёнок? — подала голос тётка из Воронежа. — Мальчику лучше с отцом.

Мой сын. Они хотят забрать моего сына.

— Тёма будет жить со мной.

— Это мы ещё посмотрим, — процедил Ярослав.

Что-то щёлкнуло в голове. Не сломалось — именно щёлкнуло. Как выключатель.

Я встала.

— Ты мне больше не жена, — я повторила его слова. — Ты так сказал, да? При всех. Вот при этих самых людях.

Он нахмурился.

— К чему ты…

— Ты прав. Я тебе больше не жена. И знаешь что? Это лучшее, что ты для меня сделал.

Я засмеялась. Громко, искренне, впервые за три месяца.

Они смотрели на меня как на сумасшедшую. Свекровь открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Одиннадцать лет, — продолжала я, всё ещё смеясь. — Одиннадцать лет я была удобной. Готовила твой оливье с веточкой ровно посередине. Гладила твои рубашки. Подписывала твои кредиты. Терпела твою маму. А ты в это время развлекался с двадцативосьмилетней блондинкой.

— ЗАМОЛЧИ!

— Почему? Ты же хотел честности. Вот она.

Я обвела взглядом комнату.

— Всем спасибо за вечер. Было познавательно.

И вышла.

15 марта. Суббота.

Суд.

Не буду описывать подробности. Скажу только: Инна выступила свидетелем. Рассказала про Олесю, про браслет, про командировки.

Ярослав отрицал. Потом кричал. Потом торговался.

Три волны, как в учебнике: отрицание, атака, торг.

Судья — женщина лет шестидесяти — смотрела на него без симпатии.

Решение: миллион сто тысяч компенсации. Кредит остаётся на мне — но срок сокращён вдвое, потому что Ярослав обязан выплатить половину оставшейся суммы. Тёма — со мной, с правом отца на встречи.

Не полтора миллиона. Но и не пятьсот.

Достойное поражение. Или ничья. Смотря как считать.

20 мая. Вторник.

Однокомнатная квартира на окраине. Девятый этаж, лифт работает через раз, сосед сверху играет на гитаре по ночам.

Но это — моё.

Тёма приезжает на выходные. Сначала ворчал, потом привык. Теперь помогает собирать мебель из ИКЕА.

— Мам, ты неправильно держишь отвёртку.

— Спасибо, мастер.

Он улыбается. Редко, но улыбается.

Мой сын. Он выбрал меня. Не сразу, но выбрал.

Работа всё та же — полтора часа в один конец. Ноги гудят. Голова болит. Но Вера теперь угощает меня чаем с лимоном и рассказывает про свои приключения в интернет-знакомствах.

— Представляешь, написал «интеллигентный, 45, без вредных привычек». Пришёл — лысый алкоголик шестидесяти лет!

Смеёмся. Оказывается, я ещё умею.

1 июня. Воскресенье.

Ярослав позвонил.

— Лида… Я понял, что был неправ.

Ну надо же. Полгода прошло — и дошло.

— Можем попробовать сначала?

— Нет.

— Лида, я серьёзно. Олеся — это была ошибка. Она меня бросила. Оказалось, ей нужны были только деньги.

— Сочувствую.

— Лида!

— Ярослав. Ты сказал, что я тебе больше не жена. Ты был прав. Я — больше не твоя жена. И не буду.