«Сыграешь — выйду за тебя замуж», — заявила директор уборщику

В то утро в кабинете директора пахло лекарствами и дорогим кофе, который уже остыл.

— Это конец, — Алла швырнула телефон на стол. Экран жалобно звякнул. — Солист получил тяжелое повреждение. Поскользнулся на крыльце, бедолага! А завтра юбилей губернатора. Полный зал. Билеты недешевые и все распроданы.

Ее зам, суетливый Игорь, только развел руками:

— Может, студента?

— Кого? Иванова? У него кисель вместо пальцев. Нам нужен Рахманинов. Второй концерт. Это мощь, это нерв! А Иванов сыграет мне колыбельную.

Дверь скрипнула. В кабинет бочком протиснулся Борис с ведром. Ему было под шестьдесят: серая щетина, выцветшая роба, взгляд виноватый.

— Мусор забрать, — буркнул он.

Алла сорвалась. Нервы лопнули, как перетянутая струна.

— Ты еще тут! — воскликнула она. — Я решаю вопросы жизни и ухода, а ты со своим ведром! Выйди вон! Или что, помочь хочешь?

Борис замер. Поднял глаза — серые, спокойные, пугающе глубокие для человека, чья жизнь ограничивалась уборкой.

— Могу и помочь. Если пианиста нет.

В кабинете повисла тишина. Игорь фыркнул, сдерживая смех. Алла медленно встала, опираясь кулаками о столешницу.

— Ты? — она окинула его взглядом, от стоптанных ботинок до седой макушки. — Ты ноты-то от счетов за коммуналку отличишь?

— Второй концерт Рахманинова, — тихо произнес Борис. — Тональность до минор. Вступление — восемь аккордов, имитирующих колокольный звон.

Алла прищурилась. Ей хотелось осадить его, поставить на место, чтобы согнать злость за срыв мероприятия.

— Ого, — ядовито протянула она. — В справочниках прочитал? Ну давай, маэстро швабры. Сыграешь Второй концерт — выйду за тебя замуж. Прямо в ЗАГС пойдем, клянусь креслом. А не сыграешь — уволю за нарушение дисциплины, которого не было. Идет?

Борис поставил ведро.

— Идет. Только мне нужен доступ в зал. Вечером.

— Игорь, дай ему ключ, — бросила Алла, отворачиваясь к окну. — Пусть позорится. Хоть посмеемся.

В восемь вечера охранник Паша клевал носом у мониторов, когда в Большом зале зажегся свет. Алла пришла не одна. Она потащила с собой Игоря и старенькую Елену Яковлевну, преподавателя сольфеджио, которая задержалась на кафедре.

— Сейчас будет представление, — шепнула Алла, усаживаясь в первом ряду. — Посмотрите на этого чудака.

Борис вышел на сцену. Он не переоделся — все та же синяя роба, только руки вымыты до скрипа. Он подошел к «Стейнвею» — черному лакированному зверю стоимостью в квартиру в центре.

Елена Яковлевна поправила очки:

— Аллочка, он садится неправильно. Слишком низко. Так сидел только…

Борис положил руки на колени. Посидел секунду, словно спрашивая у инструмента разрешения. А потом на зал обрушился набат.

Те самые восемь аккордов.

Алла открыла рот, чтобы отпустить колкость, но звук остановил ее. Это было не просто громко. Это было невероятно. Рояль гудел, набирая мощь, словно локомотив.

Борис играл так, как не играют сытые, довольные жизнью лауреаты конкурсов. Он играл как человек, который потерял всё, кроме этой музыки.

Его пальцы, узловатые, с въевшейся в кожу пылью, летали над клавиатурой. В этом не было академической гладкости. Где-то он глотал ноты, где-то пережимал педаль, но в этом была такая глубокая тоска, что у Аллы перехватило горло.

Вторая часть, Адажио. Нежность, от которой наворачивались слезы. Борис закрыл глаза. Он не видел пустой зал. Он видел 1990 год, несчастный случай на дороге под Новосибирском, свет фар встречного грузовика и то, как его жизнь разделилась на «до» и «после». Тяжелые повреждения рук, годы восстановления, уход жены к успешному бизнесмену, крепкие напитки на столе и долгий путь вниз, к швабре и ведру.

Елена Яковлевна вдруг схватила Аллу за локоть. Ее пальцы впились в ткань пиджака.

— Это Борька… — прошептала старушка. — Борис Корнилов. Выпуск 85-го. Мы думали, его уже нет в этом мире! Господи, Аллочка, вы слышите левую руку? Этот бас… Это же его почерк!

Алла не слышала слов. Она смотрела на спину уборщика, мокрую от пота. Она видела, как дрожат его плечи на фортиссимо. Вся ее карьера, все эти интриги, отчеты, борьба за гранты — все это вдруг показалось мелкой шелухой. Вот она — правда. В синей робе, пахнущая мылом.

Финал концерта Борис доигрывал на пределе. Было видно, что давняя травма дает о себе знать — он морщился, кисть правой руки двигалась чуть скованно, но он компенсировал это всем телом, вкладывая вес в каждый аккорд.

Последний звук повис в воздухе и медленно истаял.

Борис опустил руки. Тишина в зале звенела. Он тяжело дышал, не поворачиваясь к залу.

Первой встала Елена Яковлевна. Она начала хлопать — медленно, сухо. К ней присоединился Игорь, шмыгая носом. Алла сидела, вцепившись в подлокотники. Она забыла обо всем.

Борис повернулся. Лицо его было серым, но глаза горели тем особенным огнем, который бывает у людей, победивших себя. Он подошел к краю сцены.

— Я выполнил условие, Алла Станиславовна.

Алла медленно поднялась. Ноги не держали. Она подошла к сцене вплотную, глядя на него снизу вверх. Теперь он казался ей огромным, а она себе — маленькой.

— Ты Корнилов? — хрипло спросила она.

— Был когда-то.

— Почему молчал? Восемь лет… Ты наводил чистоту восемь лет!

— Я думал, что моя жизнь окончена. А сегодня решил проверить, — он криво усмехнулся. — Оказалось, еще нет.

— Завтра концерт, — сказала Алла. Голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. — У тебя есть костюм?

— Найду.

— А насчет моего обещания… — она запнулась. Щеки ее залила краска.

Борис спрыгнул со сцены. Он оказался совсем рядом. От него пахло потом и старым деревом.

— Замуж не надо, Алла Станиславовна. Мы с вами птицы разного полета. Я — человек с прошлым, а вы — хозяйка кабинета.

— Невыносимый ты, Корнилов, — выдохнула она, но в этом не было злости.

— Какой есть. Зарплату мне поднимите. И швабру новую дайте. У той черенок треснул.

На следующий день зал был наэлектризован. Когда объявили замену, по рядам прошел ропот недовольства. Но ровно до того момента, как Борис, в чужом, чуть великоватом фраке, коснулся клавиш.

Он не играл идеально. Критики потом напишут про «нестандартную технику» и «спорную трактовку». Но публика не читала критиков. Публика плакала. Губернатор в первом ряду перестал проверять телефон и сидел, подавшись вперед.

Когда все закончилось, овации не смолкали десять минут. Алла стояла за кулисами, прислонившись лбом к холодной стене. Ей было страшно выходить. Она понимала, что сегодня родилась новая звезда, а она — просто администратор, который чуть не выкинул этот талант.

Борис зашел за кулисы с охапкой цветов. Он выглядел крайне уставшим.

— Ну что, начальница? Не уволишь?

Алла подошла к нему. Впервые за годы работы она сделала то, чего от нее никто не ждал. Она взяла его правую руку — ту, со старым шрамом через всю кисть — и поднесла к губам.

— Спасибо, Боря.

Они не поженились. Жизнь — не сказка, и социальную пропасть не перепрыгнуть одним концертом. Но в консерватории многое изменилось.

Борис Игнатьевич теперь ведет класс фортепиано. Студенты его уважают и побаиваются: он не терпит фальши и лени, может и ноты в сторону отбросить в порыве чувств.

Алла Станиславовна все так же командует, требует дисциплины от подрядчиков и выбивает бюджеты.

Но иногда, поздним вечером, когда здание пустеет, из класса на втором этаже слышна музыка. Там, за закрытыми дверями, сидят двое. Один играет Рахманинова, а вторая слушает, закрыв глаза, и на ее тумбочке рядом с годовым отчетом стоит чашка простого растворимого кофе, который принес ей бывший уборщик.

И в этом моменте больше правды, чем в любом браке.