Он хлопнул входной дверью. В тишине коридора эхом повисла его прощальная фраза, брошенная через плечо с интонацией императора:
— Поскучай без меня! Пойми, кого ты потеряла!
Я стояла посреди прихожей с половником в руке, как статуя Свободы, у которой вместо факела — орудие кухонного пролетариата. Поскучать? О, Рома, ты даже не представляешь, как я планирую скучать. Я планирую скучать с бокалом красного сухого, в тишине, которую не нарушает звук из телевизора и твое требовательное «Ир, а где мои чистые носки?».
Причина нашей драмы была стара, как мир, и банальна. Роману захотелось свободы.
В его понимании «свобода» — это святое право мужчины проводить выходные с друзьями, обсуждая глобальную геополитику и особенности воблы, в то время как жена, это домашнее животное с функцией клининга, обязана обеспечивать уют, крахмалить простыни и лепить пельмени.
Всё началось в пятницу вечером. Рома, развалившись на диване в позе морской звезды, которую выбросило на берег жизненных невзгод, заявил:
— Ирка, на следующей недели у Пашки днюха. Мы на дачу с пацанами. С ночевкой. А ты приберись, окна помой, а то смотреть тошно. И это, мясо заранее купи и котлет наверти мне с собой для друзей.
Я медленно опустила книгу.
— Ром, — сказала я голосом, в котором звенела сталь, закаленная годами брака. — Мы собирались в строительный, выбирать плитку. Ты сам ныл полгода, что в ванной отваливается кафель. Ты забыл?
Рома закатил глаза так глубоко, что я испугалась, не увидит ли он собственный мозг.
— Ты меня душишь! — взвыл он, вскакивая. — Я мужик или кто? Я имею право на личное пространство! Я задыхаюсь в этом быту!
— Ты задыхаешься не от быта, а от собственной лени, — парировала я, спокойно закладывая страницу закладкой. — А плитку, видимо, буду класть я? Или она сама приклеится, силой твоей харизмы?
Рома набрал в грудь воздуха, чтобы выдать тираду, достойную Цицерона, но вместо этого выдал что-то про «бабью яму» и «неблагодарность».
— Всё! С меня хватит! — рявкнул он. — Я еду к маме! Там меня ценят! Там меня любят! А ты… ты сиди здесь и думай над своим поведением.
Он начал метаться по квартире, собирая вещи. Сборы выглядели комично: в спортивную сумку полетели один носок, игровая приставка, банка любимого кофе и моя расческа (видимо, в панике перепутал).
— Смотри не перетрудись на маминых пирожках, — хмыкнула я. — Диана Юрьевна женщина строгих правил.
— Мама — святая женщина! — патетично воскликнул Рома, натягивая кроссовки без ложки, сминая задники. — Не чета тебе.
И ушел.
Наступила благословенная тишина. Я налила себе вина, включила сериал, который Рома называл «соплями в сахаре», и заказала пиццу с ананасами — ту самую, которую он ненавидел. Вечер обещал быть томным.
Роман ехал к маме, представляя, как его встретят. В его воображении Диана Юрьевна должна была стоять на пороге с караваем, жалеть его, гладить по редеющей макушке и проклинать невестку-змею.
Но реальность, как известно, имеет привычку бить лопатой по лицу в самый неожиданный момент.
Диана Юрьевна, дама корпулентная и властная, встретила сына в бигуди и с тонометром наперевес.
— Явился? — вместо «здравствуй» буркнула она, пропуская сына в квартиру, пахнущую корвалолом и старой пылью. — А я думаю, кто звонит? У меня давление сто восемьдесят на сто, а он звонит. Чего приперся? С Иркой поругался?
— Мам, я пожить… Ненадолго, — пробормотал Рома, чувствуя, как образ гордого орла стремительно скукоживается до размеров мокрого воробья. — Она меня не понимает.
— Никто тебя не понимает, — вздохнула свекровь. — Разувайся, не топчи. И сразу — мусор вынеси. А то мне нагибаться нельзя, сосуды.
Рома опешил.
— Мам, я только пришел… Я устал, стресс…
Диана Юрьевна посмотрела на него поверх очков, как снайпер в прицел.
— Стресс у него. Стресс — это когда пенсию задерживают. А у тебя дурь. Ведро в коридоре. И хлеба потом сбегай купи. Бородинского.
Первые два дня прошли в аду. Оказалось, что «святая женщина» в быту была деспотом уровня средневекового феодала.
В 7:00 утра Рому будил не запах блинчиков, а грохот кастрюль и крик: «Роман! Вставай! Надо гардину поправить, три года висит криво!».
В обед он пытался прилечь с телефоном, но тут же получал тряпку в зубы: «Протри люстру, у меня голова кружится на стремянку лезть».
Вечером он надеялся поиграть в приставку, которую гордо утащил из дома, но старый телевизор матери не имел нужного разъема, а сама Диана Юрьевна смотрела бесконечные ток-шоу про ДНК-тесты.
— Мам, можно я переключу? «Там футбол…» —робко спросил Рома на третий день.
Свекровь повернулась к нему всем корпусом, напоминая разворачивающийся линкор.
— Футбол? У матери гипертонический криз на носу, а ему футбол? Эгоист! Весь в отца покойного! Тот тоже только о себе думал, пока не помер назло мне!
— Мам, папа умер от инфаркта…
— От вредности он умер! — отрезала Диана Юрьевна. — Иди лучше ноги мне разотри мазью, ломит — спасу нет.
Рома с тоской вспомнил нашу квартиру. Вспомнил, как я молча ставила перед ним ужин. Как он мог играть в свои «Танки» до трех ночи, и никто не требовал растирать поясницу пахнущей скипидаром жижей.
Он попытался взбунтоваться на четвертый день.
— Мама, я взрослый человек! Я хочу отдохнуть!
Диана Юрьевна вздыхая схватилась за сердце.
— Отдохнуть? От чего? От безделья? Жена тебя выгнала, потому что ты лодырь! И я выгоню! Мне помощник нужен, а не квартирант с претензиями! Ты посмотри на себя — пузо отрастил, лицо как блин масленый. Кому ты нужен, кроме матери? Да и матери ты такой, честно говоря, в тягость.
Это был удар ниже пояса. Рома понял: его хваленый «тыл» оказался минным полем.
Я тем временем наслаждалась жизнью. Оказалось, что без мужа в квартире становится чище раза в три, а продукты в холодильнике не исчезают с мистической скоростью.
Позвонила моя мама, Валентина Михайловна.
— Ну что, дочь, вернулся твой завоеватель?
— Нет, мам. Наслаждается материнской любовью.
— Ох, чует мое сердце, Диана ему там устроит курс молодого бойца, — хохотнула мама. — Слушай, Ира. А давай-ка мы с тобой провернем одну штуку. У меня тут идея появилась. Ты же все равно в отпуск собиралась через неделю?
— Ну да…
— Так переезжай ко мне пораньше. А квартиру… В общем, слушай.
План мамы был гениален в своем коварстве.
Рома сломался на пятый день. Последней каплей стало требование мамы перебрать три мешка старой гречки, потому что «там, кажется, жучки завелись».
Он понял: он был неправ. Ира — это не тиран. Ира — это ангел-хранитель, который оберегал его от суровой реальности в лице Дианы Юрьевны.
Он собрал сумку (теперь в ней лежала еще и банка мази от радикулита, которую мама всучила насильно) и вызвал такси. В его голове уже звучала торжественная музыка примирения. Он скажет: «Я простил тебя, малыш. Я вернулся». И я, конечно, заплачу от счастья.
Он открыл дверь своим ключом, предвкушая запах борща.
В квартире было темно и тихо. Странно тихо.
Рома прошел в гостиную. Пусто. В кухню. Пусто.
На столе не было ужина. На вешалке не было моей куртки. В ванной исчезли все мои баночки, тюбики и то самое зеркало с подсветкой, которое он ненавидел.
Но самое страшное — исчезла кофемашина. Моя любимая, дорогая кофемашина, которую я купила на свою премию.
Рома набрал мой номер. Гудки шли долго, словно телефон раздумывал, стоит ли соединять с абонентом столь низкого интеллектуального уровня.
— Алло? — мой голос звучал бодро и где-то на фоне играла музыка.
— Ира? Ты где? Я дома! — возмущенно выдохнул Рома. — Я вернулся, а тебя нет! И есть нечего! И… где кофемашина?!
— О, Ромочка, — пропела я. — А я решила последовать твоему совету.
— Какому совету? — опешил он.
— Ты же сказал: «Поскучай без меня». Вот я и поняла, что скучать в одиночестве в четырех стенах — это непродуктивно. Я уехала к маме. На неопределенный срок.
— К какой маме? Зачем?! — у Ромы начал дергаться глаз. — Возвращайся немедленно! Я голодный!
— Рома, ты же свободный орел, — язвительно напомнила я. — Орлы не просят пшена. Они охотятся. Вот и охоться. В холодильнике, кажется, осталась половина луковицы и кетчуп.
— Ты издеваешься?! — взвизгнул он. — Я не могу тут один! Я не умею стирать в этой новой машинке! И у меня нет машины, чтобы поехать в магазин!
— Ах да, машина, — сладко протянула я. — Моя машина, Рома. Я её забрала. Она мне нужнее. Мы с мамой едем в санаторий.
— В какой санаторий?! А я?!
— А ты — взрослый, самостоятельный мужчина, который требовал личного пространства. Наслаждайся! Вся квартира в твоем распоряжении. Никто не пилит, не заставляет ехать за плиткой. Красота!
— Ира, это предательство! — заорал он. — Если ты сейчас же не вернешься, я… я…
— Что ты? Опять уйдешь к маме? — я рассмеялась. — Кстати, Диана Юрьевна звонила мне полчаса назад. Сказала, что ты сбежал, не домыв окна. Очень ругалась. Сказала, что приедет к тебе проверить, как ты устроился, и привезет те самые три мешка гречки. Жди гостей, милый.
Рома представил, как в дверь звонит мама. Как она входит, видит пустой холодильник, пыль (которую я специально не вытерла перед уходом) и его, беспомощного.
— Ира… — его голос дрогнул и стал тонким, как комариный писк. — Ирочка… Ну пожалуйста. Ну хочешь, я плитку сам выберу? Хочешь, я… я даже к Пашке на дачу не поеду?
— Поздно, Рома. Поезд ушел, и он везет меня в спа-отель. Ключи от почтового ящика на тумбочке, там счета за коммуналку. Оплати, будь лапочкой. Ты же теперь главный в доме.
Я сбросила вызов.
Рома стоял посреди пустой кухни. Желудок предательски урчал, требуя жертв. В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Один длинный и три коротких звонка.
Так звонила только Диана Юрьевна.
Рома посмотрел на дверь, как кролик на удава. Он понял, что капканы захлопнулись. Свобода оказалась не сладким ветром странствий, а сквозняком в пустой квартире, где тебя ждет только злая мама и неоплаченный счет за интернет.
Он обреченно поплелся открывать, шаркая ногами, словно старик.
А я вдавила педаль газа своей «ласточки», чувствуя, как ветер из открытого окна выдувает из головы последние остатки чувства вины. Рядом сидела мама и довольно улыбалась, разворачивая карту санатория.
Иногда, чтобы мужчина понял цену уюта, его нужно оставить наедине с холодом, голодом и его собственной матерью. И это, девочки, работает лучше любого психолога.
Бывший муж нанял лучшего адвоката в городе, чтобы отобрать всё, но не знал, что у меня есть козырь в рукаве