Света принесла свекрови банку малинового варенья и замерла в прихожей. На тумбочке лежала связка ключей с брелоком из капа — темно-рыжим, с завитками. Дед выточил его сам, когда ей было семь. Она помнила каждую царапину на этом дереве.
Эти ключи всегда лежали у неё в шкатулке.
— Антонина Степановна, откуда у вас ключи от дедовского дома?
Свекровь обернулась от плиты и улыбнулась так приторно, будто ждала похвалы.
— А, эти? Сереженька принёс на хранение. Говорит, вы там ремонт затеяли, чтоб не потерялись. Я у себя положила, надёжно же.
Никакого ремонта они не планировали. Света не притронулась к дому с тех пор, как дед ушёл из жизни три года назад. Не меняла занавески, не переставляла мебель. Оставила всё как было.
— Отдайте их мне. Сейчас.
— Ой, да бери, бери, конечно. Только Сережа просил до субботы не трогать, там ещё что-то…
Света схватила ключи и вышла, не попрощавшись. Села в машину и сжала брелок в руке. Сергей не просил у неё ключи. Не говорил ни о каком ремонте. А Антонина Степановна последние полгода твердила одно: «Земля пустует, можно сдавать, деньги ведь не лишние».
Света тогда отвечала коротко: «Не сдам. Это моё».
Она доехала за сорок минут. Ворота были открыты настежь. На участке стояли две машины, из дома доносился мужской смех и грохот посуды. Света толкнула калитку. Во дворе, где дед выращивал яблони, лежали мешки с цементом и куски арматуры. Под навесом вместо дедовской лавки висели чужие робы.
В сенях пахло табаком и грязными носками. На полу окурки. Она вошла в комнату — за столом сидели трое мужиков в майках, резались в карты. Один поднял голову.
— Вы кто?
— Хозяйка дома. Кто вас сюда пустил?
Мужики переглянулись. Один полез за телефоном.
— Нам Антонина Степановна разрешила. Мы дорогу строим неподалёку, снимаем на три месяца. Всё по-честному, платим каждый месяц.
Света оглядела комнату. Самовара не было. На его месте стоял пластиковый чайник. Дедовский сундук был распахнут, оттуда торчали чужие тряпки.
Она вышла в сарай. Инструменты, которые дед каждую осень протирал промасленной тряпкой, лежали в луже под открытым небом. Ржавые. Брошенные. Как хлам.
Света вернулась в дом и набрала Сергея. Он ответил на пятый гудок.
— Ты где? Я занят.
—Я на даче. Ты отдал матери ключи?
Пауза. Потом он вздохнул — так раздражённо, будто она придиралась к ерунде.
— Ну да, отдал. Мама нашла вариант сдать дом рабочим. Они нормальные, аккуратные. Нам нужны деньги на машину, а дом всё равно стоит без дела.
— Ты не спросил меня.
— Света, я думал, ты поймёшь. Это же временно. Не из-за чего драму устраивать.
Света положила трубку. Пальцы не дрожали. Внутри было тихо и ледяно.
Вечером она вернулась домой и бросила ключи на стол перед Сергеем. Он сидел на диване, листал телефон.
— Завтра рабочие съезжают. И ты едешь со мной смотреть, что они там устроили.
— Света, не надо истерик. Мама всё проверила, они аккуратные.
— Аккуратные? Самовар исчез. Инструменты гниют под дождём. Пол прожжён окурками.
Сергей оторвался от экрана и посмотрел на неё с каким-то недоумением.
— Ну и что такого? Самовар старый, его можно продать, если что. Инструменты — ржавый хлам. Света, ты живёшь прошлым. Дом должен работать на нас, а не стоять памятником какому-то деду.
Она стояла и смотрела на него. Он не врал. Не оправдывался. Он действительно так думал.
— Ты не имел права, — сказала она тихо. — Это мой дом.
— Мы семья. У нас всё общее.
— Общее — это холодильник и счета за квартиру. А дом мой. И решать, что с ним делать, буду я.
Сергей встал, прошёл на кухню за водой. Бросил через плечо, даже не оборачиваясь:
— Ты эгоистка. Мать права — ты цепляешься за покойника, когда можно было бы жить нормально. Я устал от твоих капризов.
Света собрала вещи в сумку и ушла к подруге. Сергей даже не вышел из кухни.
Утром она пришла в отделение к участковому. Он выслушал, посмотрел документы на дом, кивнул.
— Незаконное проживание без согласия собственника. Порча имущества. Едем, фиксируем.
На даче рабочие ещё спали. Участковый молча обошёл дом, сфотографировал прожжённые полы, сломанную оградку, кучу металлолома. Составил протокол, разбудил мужиков. Они собирали вещи торопливо, не глядя на Свету.
— А что нам делать? — спросил один, уже на пороге. — Мы же заплатили вперёд за два месяца.
— Это к той, кто сдавала. Я вам ничего не сдавала.
Через три дня Света подала иск в суд. На Антонину Степановну — за незаконное распоряжение чужим имуществом и присвоение денег.
Свекровь узнала от Сергея и примчалась к подруге, где жила Света. Стояла под окнами, звонила в домофон, кричала на весь двор:
— Выйди, змея! Ты семью разрушаешь! Из-за каких-то железяк старых! Сережа мой сын, он имел полное право!
Света вышла. Спустилась вниз, остановилась в двух шагах от свекрови.
— Антонина Степановна, вы брали деньги за то, что вам не принадлежит. Пять месяцев подряд. Теперь пусть суд решает.
— Да как ты смеешь?! Я тебе как мать! Всю жизнь для вас старалась, а ты меня в суд тащишь! Неблагодарная!
— Вы для себя старались. И сына научили так же.
Света развернулась и ушла. Антонина Степановна ещё долго кричала ей вслед, но прохожие уже оборачивались, и свекровь замолчала, сжавшись от стыда.
В зале суда Антонина Степановна сидела в первом ряду, одетая так, будто шла на похороны — чёрное платье, платок на шее. Рядом с ней Сергей, мрачный, смотрел в пол.
Когда судья попросила ответчика дать пояснения, свекровь встала и заговорила дрожащим голосом:
— Я ничего плохого не делала. Я хотела помочь детям. У них денег нет, а дом пустует. Я думала, они обрадуются. Я для них, для семьи… А она меня теперь как преступницу…
Света сидела спокойно. Не перебивала. Смотрела прямо перед собой.
Судья изучила протокол полиции, показания рабочих, выписки переводов денег на счёт Антонины Степановны. Рабочие подтвердили: платили пять месяцев, каждый раз Антонине Степановне. Никто из них не знал, что настоящая хозяйка — Света.
— Ответчик присваивала денежные средства от незаконной сдачи жилья, не принадлежащего ей, — судья говорила чётко, без эмоций. — Ответчик обязана вернуть истцу все полученные средства в полном объёме. Плюс компенсация за порчу имущества. Плюс судебные издержки.
Сумма прозвучала внушительная. Антонина Степановна побледнела, схватилась за край скамьи. Сергей сидел, не шевелясь. Не поднял глаза на Свету ни разу.
После суда свекровь попыталась подойти, схватить Свету за рукав:
— Ты понимаешь, что ты сделала?! У меня таких денег нет! Ты хочешь, чтоб я с голоду сдохла?!
Света высвободила руку.
— Вы думали об этом, когда забирали чужое?
И прошла мимо. Не оглянулась.
Прошло четыре месяца. Света жила у подруги, ездила на дачу, убирала. Вычистила дом от чужого запаха и мусора. Нашла в сарае несколько дедовских инструментов, которые ещё можно было спасти — вымыла, смазала, повесила на место.
Антонина Степановна выплачивала долг частями. Каждый раз приносила деньги сама, молча клала конверт на стол и уходила. Больше не кричала, не обвиняла. Ходила ссутулившись, будто постарела на десять лет.
Однажды вечером в дверь позвонили. Света открыла — на пороге стоял Сергей. Исхудавший, небритый, в мятой куртке. В руках он держал большой свёрток, завёрнутый в старое одеяло.
— Можно войти?
Света молча посторонилась. Он прошёл в комнату, осторожно развернул свёрток. Внутри был дедовский самовар. Помятый, но целый.
— Мать сдала его в скупку, — сказал Сергей тихо, не поднимая глаз. — Я искал месяц. Объездил восемь точек. Выкупил.
Света взяла самовар, провела пальцами по боку. Узнала вмятину — ту самую, которую дед оставил, когда случайно задел его локтем. Это был он.
— Спасибо.
Сергей достал из кармана бумагу, положил на стол.
— Это расписка. Я буду отдавать долг матери. Каждый месяц. Она не вернёт, я знаю. Она считает, что ничего не должна. Но я понял. Я виноват не меньше.
Света читала расписку и молчала. Сергей стоял, мял в руках одеяло.
— Я думал, что мать всегда права. Что ты просто упёртая. Но ты защищала то, что важно. А я даже не спросил тебя. Я решил за тебя. Будто ты не существуешь.
Она подняла на него глаза. Он был чужой. Но честный. Впервые за долгое время.
— Ты можешь помочь с домом, — сказала Света. — Но жить вместе мы не будем.
Он кивнул. Выдохнул.
— Я понял.
Света стояла на крыльце дедовского дома. Сергей во дворе чинил оградку — молча, сосредоточенно, не спрашивая ни о чём. Самовар стоял на своём месте, начищенный до блеска. В сенях снова пахло сушёными травами.
Антонина Степановна после суда перестала звонить. Обходила Свету стороной, если встречались случайно на улице. Вся её былая напористость испарилась вместе с деньгами, которые пришлось отдавать.
Однажды Света видела, как свекровь рассказывала соседке у подъезда про какие-то свои дела. Соседка вдруг спросила: «А что, Антонина Степановна, Светку-то зачем в суд затаскали? Говорят, вы её дом сдавали?» Свекровь замолчала, быстро пробормотала что-то невнятное и ушла, пригнув голову.
Света не радовалась этому. Но внутри было спокойно. Как после долгой болезни, когда температура спала и можно наконец дышать полной грудью.
Она провела рукой по перилам крыльца — дед шлифовал их вручную, каждую доску. Света не знала, простит ли когда-нибудь Сергея. Не знала, вернётся ли к нему. Но теперь это был её выбор. Не его. Не свекрови. Её.
Дом выстоял. Она тоже.
Сергей закончил чинить оградку, выпрямился, посмотрел на неё. Не попросил ничего. Не спросил, когда она вернётся. Просто кивнул и пошёл к машине.
Света осталась одна на крыльце. Села на лавку, которую дед сколотил из старых досок. Закрыла глаза. Тишина. Никто не решает за неё. Никто не лезет в её жизнь без спроса.
А Антонина Степановна ещё долго будет платить. И каждый раз, принося деньги, будет вспоминать, как это — брать чужое.
ЛАЗ-697 – классический львовский туристический автобус