Ольга Николаевна вышла из нотариальной конторы, щурясь от яркого, но уже холодного октябрьского солнца. В сумке лежал проект договора дарения. Дело сделано. Осталась формальность — принести справку об отсутствии задолженности и поставить подпись.
Ее «трешка» в тихом центре — это все, что у нее было ценного. Но для Ильи ей ничего не жалко. Сын с невесткой Светой уже три года ютились на съеме, планировали детей. Ольга решила твердо: она переедет на дачу, там печка есть, можно утеплить веранду. А молодым нужен простор. Илюша так радовался, когда она озвучила решение, так обнимал…
У крыльца конторы какая-то женщина в рабочем синем халате поверх куртки сгребала в мешок опавшую листву. Когда Ольга проходила мимо, женщина выпрямилась. Лицо у нее было усталое, серое, но взгляд — цепкий, колючий.
Она шагнула к Ольге, будто случайно преграждая путь метлой.
— Не пиши дарственную, пока не заглянешь в синюю коробку под кроватью сына, — тихо, почти не разжимая губ, произнесла она.
Ольга опешила. Отшатнулась, прижимая сумку к груди.
— Что? Вы кто?
— Уборщица я. Бывшая. Вчера меня твоя невестка выставила, не заплатив за месяц. Сказала, плохо тру в углах, — женщина сплюнула в сторону. — А я хорошо тру. И слышу хорошо. Пока они чай пили и смеялись, я под кроватью пыль выгребала.
— Женщина, отойдите, я полицию вызову! — голос Ольги дрогнул.
— Вызови. Только сперва проверь. Синяя коробка из-под обуви. В спальне. Там все написано: и про тебя, и про дом инвалидов в области, и про долги их карточные.
Уборщица резко отвернулась и с остервенением начала шаркать метлой по асфальту, больше не глядя на Ольгу.
Домой Ольга Николаевна ехала как в тумане. В автобусе ее толкали, но она не чувствовала. Слова незнакомки звучали в голове назойливым набатом. «Бред. Зависть. Просто обиженная тетка хочет нагадить бывшим хозяевам», — уговаривала она себя.
Илья — ее мальчик, который в детстве приносил ей подорожники, когда она резала палец. Света — вежливая, всегда «спасибо» и «пожалуйста». Какой дом инвалидов? Какие долги?
Но червь сомнения уже вгрызся в голову.
Вечером позвонил Илья.
— Мам, мы на выходные к Светиным родителям на дачу. Ты не могла бы заехать в субботу цветы полить? А то Света переживает.
— Конечно, сынок. Полью.
В субботу Ольга открыла дверь квартиры сына своим ключом. В нос ударил запах дорогих духов и застоявшегося мусора — видимо, забыли вынести в спешке.
Она прошла в комнату. Все было как всегда: огромный телевизор, разбросанные по дивану диванные подушки. Ольга стояла посреди комнаты, чувствуя себя воровкой. Ей было физически дурно от того, что она собиралась сделать.
«Я просто посмотрю, что там пусто», — решила она.
Спальня. Кровать с мягким изголовьем. Ольга опустилась на колени, морщась от боли в суставах. Приподняла свисающее покрывало.
В темноте под кроватью виднелись пакеты с вещами, гантели и… край синей обувной коробки.
Руки стали ледяными. Ольга потянула картон на себя. Коробка была тяжелой.
Она села прямо на пол, скрестив ноги, и сняла крышку.
Сверху лежали какие-то старые чеки, гарантийные талоны. Ольга выдохнула. Ну конечно! Уборщица наврала.
Она уже хотела закрыть коробку, но заметила под бумагами плотный файл.
Первым документом был предварительный договор купли-продажи. Продавцом значился Илья. Объектом продажи — ее, Ольгина, трехкомнатная квартира. Дата стояла через неделю после оформления дарения. Цена была занижена на треть — видимо, за срочность.
Ниже лежал буклет: «Социальный пансионат „Тихий берег“». На полях рукой Светы было написано маркером: «Бюджетное отделение. 70% пенсии забирают, доплата всего 3000 р. Берут лежачих и с деменцией. Договорилась с главврачом, места есть».
Ольга перелистнула страницу и увидела распечатку с сайта микрозаймов. Огромные суммы, просрочки, пени. Илья набрал кредитов. Много. На красивую жизнь, на машину, которой хвастался.
И последний листок — выписка от психиатра. На имя Ольги Николаевны. Диагноз: «Начальная стадия сенильной деменции, нуждается в опеке».
Она никогда не была у этого врача.
Воздух в комнате стал густым, как кисель. Ольга пыталась вдохнуть, но легкие не расправлялись.
Они не собирались ждать. Они не собирались давать ей жить на даче. Они все расписали. Как только она подпишет дарственную, ее объявят недееспособной по липовой справке и отправят в «бюджетное отделение», чтобы продать квартиру и закрыть свои долги.
В прихожей хлопнула дверь.
Ольга вздрогнула всем телом. Шаги. Смех.
— …да говорю тебе, она даже читать не будет, подмахнет и все! — голос Светы звучал звонко и весело.
— Надеюсь. А то коллекторы уже на работу звонят, — голос Ильи. Усталый, раздраженный.
Они вошли в спальню и замерли.
Ольга сидела на полу в окружении бумаг. Синяя коробка стояла открытой.
Света взвизгнула, прикрыв рот ладонью. Илья замер, его лицо пошло красными пятнами.
— Мама? Ты… ты что тут делаешь? — он шагнул к ней, но остановился, увидев в ее руках буклет пансионата.
— Читаю, — голос Ольги был тихим, скрипучим, чужим. — Интересное чтиво. «Тихий берег». Это для меня?
Света первой пришла в себя. Она шагнула вперед, закрывая собой мужа. В ее глазах больше не было вежливости, только злость загнанного зверя.
— Вы рылись в наших вещах! Вы не имели права! Это частная собственность!
— А меня сдать в утиль по липовой справке вы имели право? — Ольга поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо. — Квартиру мою продать за долги?
— Это не долги! — выкрикнул Илья. — Это инвестиции! Не получилось просто, прогорели немного! Мам, ты не понимаешь! Мы бы потом тебя забрали! Это временно, пока с деньгами не решим!
— Временно? — Ольга подняла листок с расчетами. — Тут написано: «Содержание пожизненное».
— Да ты больная! — вдруг заорала Света. — Правильно врач написал! У тебя паранойя! Ты старая, выжившая из ума бабка! Мы заботиться о тебе хотели, опеку оформить, чтобы ты на мошенников не нарвалась! А ты…
— Я уже нарвалась на мошенников, — Ольга посмотрела на сына. Она искала в его глазах хоть каплю стыда. Но увидела только страх. Страх потерять деньги. — На самых страшных мошенников. На родных.
Она аккуратно сложила бумаги обратно в файл и сунула его в свою сумку.
— Отдай! — Света кинулась к ней, пытаясь вырвать сумку.
Ольга резко отступила и со всей силы, на которую была способна, оттолкнула невестку. Та налетела на комод, ойкнула.
— Не подходи, — тихо сказала Ольга. — Я сейчас выйду отсюда и пойду в прокуратуру. Заявление писать. О подготовке преступления. И справку эту липовую покажу. И кредиты ваши.
Илья стоял, опустив руки. Он выглядел жалким.
— Мам… Ну какая прокуратура? Мы же семья.
— Были семьей. Пока я не заглянула в коробку.
Она пошла к выходу. В спину ей неслось:
— Да кому ты нужна! Сдохнешь одна в своей трешке! Воды никто не подаст!
Ольга вышла из подъезда. Ее трясло. Зубы стучали так, что она не могла их разжать. Она села на лавочку, пытаясь отдышаться. Мир вокруг не рухнул, солнце все так же светило, но жизнь разделилась на «до» и «после».
На следующий день Ольга Николаевна сменила замки в своей квартире. Нотариусу позвонила и отменила сделку.
Через неделю она снова пришла к тому офисному зданию. Она искала глазами синий халат.
Уборщица курила у мусорных баков. Увидев Ольгу, она прищурилась, выбросила сигарету и вытерла руки о подол.
— Живая? — спросила она вместо приветствия.
— Живая. Благодаря тебе.
Ольга достала из сумки конверт. Там была половина ее накоплений, которые она откладывала «на смерть».
— Возьми. Тут немного, но на первое время хватит.
Женщина отшатнулась.
— Не надо мне. Я не за деньги сказала.
— Возьми! — Ольга сунула конверт ей в карман. — Ты мне не деньги сэкономила. Ты мне жизнь спасла. Если бы не ты… я бы сейчас уже в «Тихом береге» на койке лежала.
Уборщица помолчала, потом кивнула. Лицо ее смягчилось.
— У меня сын… тоже вот так. Квартиру просил разменять. Я отказала. Теперь не общаемся. Я как услышала, что твои упыри планируют, так меня аж затрясло. Думаю: нет, не бывать этому. Хватит с нас, матерей, и того, что мы их вырастили.
— Как тебя зовут? — спросила Ольга.
— Валентина.
— Пойдем, Валя, кофе попьем. В кафе. Я угощаю.
Они сидели в маленькой кофейне. Две немолодые женщины с одинаково грустными глазами. Ольга смотрела в окно. Ей было больно. Эта боль еще долго не пройдет, она знала. Сын звонил вчера, плакал, потом угрожал, потом снова плакал. Она заблокировала номер.
Но сейчас, глядя на Валю, которая осторожно, маленькими глотками пила капучино, Ольга подумала, что одиночество — это не когда никого нет рядом. Одиночество — это когда рядом враги. А теперь она не одна.
— Знаешь, Валя, — сказала Ольга. — А переезжай ко мне. У меня комнат много. Вдвоем веселее. И невестка твоя бывшая до нас не доберется.
Валентина замерла с чашкой в руке. В ее глазах блеснула слеза.
— А характер у меня скверный, — предупредила она, шмыгнув носом. — Я храплю.
— А я ворчу по утрам, — улыбнулась Ольга впервые за эти дни. — Сработаемся.
— Таня, почему я не могу попасть в твою квартиру? — кричала по телефону свекровь