Он отвёл глаза, начал поправлять газовую плиту, которая и так работала исправно.
— Тань, не в твоей, а в нашей. Ну, в той, что от тётки Зины. Они же не наглеют, Миша говорит, всё чистят, порядок наводят. Ребёнку, Сашке, школа рядом нужна была срочно, а у них тут, в Подмосковье, ни кола ни двора. Я же не мог…
— Не мог отказать? — перебила она, ставя пакет на пол с таким глухим стуком, что он вздрогнул. — А меня спросить — мог? Или я для тебя уже не жена, а какой-то фон, обоями приклеенный? Решение-то в итоге кто принимал? Ты? Твой брат Миша? Или, может, опять твоя мамаша всё решила?
Он поморщился, как от зубной боли.
— При чём тут мама? Она просто посоветовала… Люди в беде, Таня. Не чужие.
— Для тебя — не чужие. Для меня — посторонние мужик, баба и девочка, которых я в глаза не видела. И которые теперь вовсю обживают мою собственность. Юридически мою, Алексей. Ты это хоть в состоянии понять? Или у вас в роду мозги коллективные?
Он вдруг вспыхнул, ударил ладонью по столешнице.
— Хватит! Надоело! Вечно ты — «моё, моё». Семья — это когда друг другу помогают, а не бумажки с печатями друг другу под нос тычут!
Таня медленно выдохнула. Смотрела на него, на этого большого, по-детски обиженного мужчину в засаленной футболке, и не узнавала. Тот, кто пять лет назад носил её на руках через лужу у метро, куда делся?
— Семья, — повторила она тихо. — Семья — это когда двое. Мы с тобой. А всё остальное — родня. И помощь родне не должна быть за счёт одного из этих двоих. Особенно втихую, за спиной.
На кухне запахло пылью, витавшей с балкона, и этим вечным луковым душком из соседней квартиры. Октябрьский свет, жидкий и безразличный, лежал на линолеуме. Тишину нарушал только гул холодильника.
— Они поживут месяц, от силы два, — сказал Алексей уже без вызова, устало. — Пока работу найдут, снимят что-то. Миша сварщик отличный, везде нужен. Я слово дал, Тань. Как я мог не дать? Он же кровь от крови.
— А я для тебя что? — спросила она, и голос вдруг предательски дрогнул. — Я кто? Тоже кровь? Или так… временная прописка?
Он ничего не ответил. Уставился в точку над её головой. Всё было ясно. Его молчание — и было ответом. Громче всяких слов.
Мысленно она отмотала всё назад, к тому самому звонку из нотариальной конторы. Ей, Тане, тридцать два, она бухгалтер в небольшой фирме, каждый день — отчёт, платёжка, сверка. Живут с Лёхой в новостройке за МКАДом, ипотека, как удавка, двадцать пять лет. И вдруг — звонок. Тётка Зина, мамина сестра, старая дева, жившая в центре в сталинке с кошками и фикусами, оставила ей, племяннице, свою «двушку». Не маме, не брату, а именно ей. Наверное, за то, что только Таня и навещала её в последние годы, возила творог и лекарства. Квартира старая, но крепкая, с высоченными потолками и дубовым паркетом под линолеумом. Сокровище.
Она помнила, как привезла туда Алексея. Он похаживал по комнатам, стучал по стенам, свистел.
— Класс, — сказал. — Место шикарное. Сдавать будем? Хорошие деньги выручим, ипотеку легче гасить станет.
— Да, — кивнула она тогда, счастливая. — Только сначала ремонт небольшой сделаю. Сама. Чтобы дороже потом брать.
И он вроде бы поддержал. «Конечно, конечно». Но уже тогда, в тот вечер, позвонил маме. «Ма, представляешь, Таньке квартиру в центре тётка отписала… Да-да, на Садовой… Будем сдавать, подкинем деньжат».
Таня стояла на кухне и слышала этот разговор через тонкую стенку. Фразу «будем сдавать». Не «она будет сдавать», а «будем». Как будто это уже общее, семейное. Как будто её воля, её решение — просто формальность.
Ремонт она делала в выходные и после работы. Сама красила стены, сама клеила обои в прихожей, сама выбирала сантехнику. Алексей помогал раз в две недели, от силы — таскал мешки со строительным мусором. Всё больше ссылался на подработки: то на складе надо разгрузить, то другу машину помочь починить. Она не упрекала. Думала: ладно, хоть не мешает.
А потом начались звонки от Светланы Петровны. Сначала якобы случайные.
— Танюша, как ремонт? Не перетрудись. А то Лёша говорит, ты там одна в пыли копошишься. Может, мне приехать, помочь?
— Спасибо, Светлана Петровна, справлюсь, — отвечала Таня вежливо, но твёрдо.
— Ну, как знаешь. Только ты не забывай, Лёша у меня человек простой, доверчивый. Ему любое слово — закон. Ты смотри, чтобы не навязали тебе там каких не тех рабочих, не обманули.
Потом разговор зашёл о квартире в целом.
— Сдавать собираешься, я слышала? А за сколько? Знаешь, сейчас рынок… Мой племянник, Колька, риелтором работает, он бы тебе помог, оформил всё красиво. За небольшую комиссию.
— Спасибо, я сама разберусь, — отрезала Таня.
В трубке повисла пауза, обидная, густая.
— Ну, как знаешь. Только семейным делом надо сообща заниматься. Одной-то тяжело.
После этого звонка Таня почувствовала себя так, будто её мягко, но неумолимо взяли в клещи. С одной стороны — Алексей с его вечным «мам, а что скажешь?», с другой — сама Светлана Петровна, которая уже мысленно распоряжалась и её временем, и её собственностью.
А потом, две недели назад, был тот самый семейный ужин. У свекрови, конечно. Пельмени домашние, селёдка под шубой, водка для мужчин. И разговор, который вёл, как дирижёр, брат Алексея, дядя Коля, тот самый риелтор.
— Квартира, — говорил он, размахивая вилкой, — это, конечно, хорошо. Но ты, Таня, не спеши. Сейчас зима на носу, сезон не самый удачный для съёма. Лучше подождать до весны. А то нахватаешь не тех жильцов — потом не выселишь. Я вот случай знаю…
Алексей слушал, кивал. Светлана Петровна поддакивала. Таня молча ела пельмень за пельменем, чувствуя, как в горле стоит ком.
— Я уже почти всё отремонтировала, — сказала она наконец. — И хочу сдавать с декабря. Чтоб к новому году уже деньги пошли.
— А может, и не стоит спешить? — мягко вступила свекровь. — Вдруг у самой семьи потребность возникнет? Вон у Миши, Алёшиного брата двоюродного, большие проблемы. Завод в Сибири закрылся, они с женой и ребёнком тут, в области, у тётки ютились, а татке сама семья приехала. Так и мыкаются. А квартира-то пустует.
Таня подняла глаза и встретилась взглядом с Алексем. Он быстро опустил свой в тарелку.
— Мы, может, могли бы им временно пустить? — тихо спросил он, не глядя на неё. — Месяц-другой. Пока не встанут на ноги. Они же люди хорошие, не испортят ничего.
Тогда, за столом, Таня просто сказала: «Я подумаю». Не хотела ссоры при всех. Но внутри всё уже заледенело. Она поняла — решение, по сути, уже принято. Без неё. И её «подумаю» они восприняли просто как вежливую отсрочку, как согласие.
И вот теперь — этот разговор на кухне. Она продумывала его много раз в голове, но реальность оказалась горше. Он не извинялся. Он оправдывался. Он говорил о долге, о крови, о семье. И в каждом его слове сквозило тихое упрёк: «Ты — жадина. Ты — не семейный человек. Ты — плохая».
— Ладно, — сказала она вдруг, голосом, в котором не было ни злости, ни усталости, только пустота. — Ладно, Алексей. Раз уж они уже там, пусть живут. Неделю. Чтобы найти другое. Ровно неделю. И ты передашь им это от меня лично. И передашь твоей маме, что это моё последнее «семейное» одолжение. Понял?
Он посмотрел на неё с недоумением, будто ожидал истерики, слёз, а получил что-то холодное и чёткое, как бухгалтерский отчёт.
— Тань… — начал он.
— Не надо, — она подняла руку. — Никаких «Тань». Неделя. Сегодня суббота. В следующую субботу, к вечеру, квартира должна быть пуста. И ключи — у меня. Иначе я поеду туда сама. И вызову полицию. Как непрошенным гостям. Тебе ясно?
Он кивнул, проглотив что-то. Кивнул потому, что другого выхода не видел. Потому что в её глазах он прочитал что-то новое, твёрдое и непробиваемое. Что-то, чего он раньше в ней не замечал.
Она повернулась, вышла из кухни. В спальне села на край кровати, глядя в тёмное окно, где отражалась её бледная, искажённая усталостью тень. Сердце стучало глухо и медленно. Неделя. Она дала им неделю. И дала себе неделю — чтобы решить всё остальное.
Наступила та самая неделя. Дни текли странно: на работе время летело, дома — тянулось, как густой кисель. С Алексем они почти не разговаривали. Он уходил рано утром, возвращался поздно, пахнущий потом, мазутом и виноватой покорностью. Иногда ловила на себе его взгляд — растерянный, ищущий. Он, видимо, ждал, что она «отойдёт», «остынет», что всё вернётся в привычную колею, где он — голова, а она — шея, которая, в общем-то, не должна поворачиваться куда не надо. Но Таня не остывала. Холод внутри только креп, кристаллизовался, превращался в твёрдый, негнущийся стержень.
В среду она не выдержала и поехала на Садовую. Не предупредив. Просто села в метро, потом в автобус, вышла у знакомого старинного дома. Поднялась по лестнице (лифт, как всегда, не работал), постояла у двери. Слышала из-за неё голоса: детский смех, гул телевизора, чьи-то шаги. Её квартира. И в ней — чужая жизнь. Она не стала звонить. Развернулась и уехала. Слёз не было. Была только ясность, жёсткая и беспощадная.
В четверг позвонила Светлана Петровна. Голос был масляно-сладкий, яд капал с каждой буквы.
— Танечка, здравствуй, родная. Как ты? Мы тут с Алёшей разговаривали… Ну, о том, о сём. Он говорит, ты там какие-то ультиматумы ставишь. Нехорошо, доченька. Не по-семейному. Миша-то уже работу нашел, на том же заводе, где Лёха через знакомых устроил. Но зарплату первую только через две недели дадут. А снять что-то сразу — денег нет. Неужели недельку ещё нельзя протянуть? Для ребёнка, Танечка, для Сашеньки. Школу же менять опять придётся…
Таня слушала, прижав телефон к уху, и смотрела в окно на мокрые, оголённые деревья во дворе.
— Светлана Петровна, — сказала она ровно. — Я уже всё сказала Алексею. Суббота, вечер, ключи. Если им негде жить — пусть Алексей снимет им комнату за свои деньги. Или вы снимите. Или ваш брат-риелтор. У меня же, как я понимаю, в этой семье только обязанности есть. Прав — никаких. Так что, извините.
— Ой, какая ты жёсткая стала, — вздохнула в трубке свекровь, и сладость в голосе сменилась лёдком. — Раньше-то другой была. Ладно, не буду тебе покой портить. Только подумай, Татьяна: испортить отношения из-за какой-то квартиры… Оно тебе надо? Мужа потерять можешь.
— Если этот муж — человек, который принимает такие решения за моей спиной, то, может, он и не совсем муж, — ответила Таня и положила трубку. Руки не дрожали.
В пятницу вечером Алексей пришёл раньше обычного. Принёс пиццу, которую она не любила, и тюльпаны, уже поникшие, купленные, видимо, у метро.
— Тань, давай поговорим, — сказал он, неуклюже расставляя коробки на столе. — Нормально поговорим. Без криков.
— Я и не кричу, — она осталась стоять у окна.
— Я знаю, что ты злишься. Я… я неправильно сделал. Но ты посмотри с их стороны! Они же в отчаянном положении…
— Алексей, — перебила она. — Я уже всё видела с их стороны. А ты попробуй посмотреть с моей. Я пять лет пахала, чтобы получить эту квартиру в наследство. Не ты. Я. Я полтора месяца одна, без помощи, делала там ремонт. Не ты. И решение, что с ней делать, должно было быть моим. А не твоим, не твоей мамы, не твоего брата Миши. Ты нарушил самое главное. Не доверие даже. Уважение. Ты меня за человека не посчитал.
Он молчал, разминая пальцами край картонной коробки.
— Мама говорит… — начал он.
— Перестань, — голос её сорвался впервые за эти дни. — Ради всего святого, перестань уже говорить, что мама говорит! Тебе сорок лет, Алексей! Когда ты уже начнёшь сам думать? Сам отвечать за свои поступки? Или ты навсегда останешься маленьким Алёшей, который бегает к маме за разрешением и одобрением?
Он покраснел, губы его плотно сжались.
— А ты всегда всё сама знаешь лучше всех? Ты святая? У тебя никогда родня в беде не была?
— Была! — выкрикнула она. — И я помогала! Но я не отнимала чужое, чтобы помочь! Я не предавала самых близких! Я спрашивала! Я советовалась! Потому что в нормальной семье так и делают!
Они стояли друг напротив друга, как два чужих, истощённых долгой и бессмысленной войной солдата. Тишина в квартире стала физически ощутимой, давящей.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец, обречённо. — Чтобы я их прямо завтра выгнал на улицу?
— Я хочу, чтобы ты понял, что натворил. И чтобы больше никогда так не поступал. Но… — она сделала паузу, собираясь с силами. — Но я не уверена, что ты сможешь это понять. Потому что для тебя я, выходит, не семья. Я — часть твоего имущества, которое должно молча подчиняться решениям твоего настоящего, кровного клана.
— Это не правда, — прошептал он.
— А как же? — она подошла к столу, взяла один увядший тюльпан за стебель. — Всё, что у нас есть общего — эта ипотечная квартира, машина в кредите, общие счета. Всё остальное… Моя работа, моя зарплата, моё наследство — это, видимо, так, временно при мне находится. До первого удобного случая помочь «крови». Я устала, Лёха. Устала быть приложением к твоей жизни. Устала делить тебя с твоей матерью. Устала бороться за место в твоей же голове.
Она видела, как по его лицу проходит судорога, как он хочет что-то сказать, возразить, но слова не находятся. Они закончились. Как и её силы что-то объяснять.
— Завтра, в шесть вечера, я поеду на Садовую, — сказала она тихо, но чётко. — Если они там ещё будут, я вызову наряд. И начну официальную процедуру выселения. А потом… Потом мы с тобой, Алексей, пойдём к юристу. Надо будет решить, как нам жить дальше. И жить ли вообще.
Он отшатнулся, будто её слова были физическим ударом.
— Ты… о разводе?
— Я о том, что так больше не может продолжаться. Ты сделал свой выбор. Не один раз. Сначала, когда привёл их туда без моего ведома. Потом, когда даже не попытался их сразу же вывезти, а стал тянуть время, надеясь, что я «сдамся». Твой выбор — они. Их благополучие, их комфорт. Ценой моего спокойствия, моего доверия, моего чувства безопасности в собственном доме. Ну что ж. Имеешь право. А я имею право не жить с человеком, который ставит меня на десятое место после всех своих родственников.
Она повернулась и ушла в спальню. Дверь за собой не захлопнула. Просто закрыла. Тихим, но окончательным щелчком.
Суббота выдалась хмурой, с моросящим дождём. Весь день Таня занималась уборкой, разбирала старые вещи, выбрасывала хлам с балкона. Делала что угодно, только бы не думать о вечере. Алексей с утра куда-то ушёл, хлопнув дверью. Она понимала — он поехал к Мише, помогать «собираться».
В пять тридцать она надела старое пальто, взяла большую сумку (на всякий случай, вдруг придётся что-то забирать или осматривать) и вышла. Ехала в метро в состоянии странной отрешённости. Как на операцию.
Подъезд встретил её тем же запахом сырости и старого линолеума. На лестнице было тихо. Она поднялась на третий этаж, подошла к своей двери. И замерла. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни голосов, ни телевизора. Тишина.
Сердце ёкнуло. Неужели…?
Она вставила ключ (второй, запасной, тот, что Алексей, видимо, не знал), повернула. Дверь открылась.
В прихожей было пусто. Ни обуви, ни курток на вешалке. В воздухе висел сладковатый запах какого-то дешёвого освежителя, но под ним угадывался знакомый запах свежей краски и пыли. Она прошла в гостиную. Комната была пуста. На полу — чистые пятна там, где стояла мебель. На подоконнике в кухне лежали два ключа и сложенный вчетверо листок бумаги.
Она взяла листок. Кривой, мужской почерк: «Татьяна, извините за беспокойство. Мы уехали. Ключи тут. Миша, Оля и Сашка».
Вот и всё. Ни благодарности, ни объяснений. Просто «уехали». Словно и не жили тут вовсе.
Она обошла все комнаты. Всё было более-менее чисто, только в спальне на полу валялся детский носочек, розовый, с помпоном. Она подняла его, сжала в ладони. Потом открыла окно. Холодный, влажный октябрьский воздух ворвался в комнату, смывая запах чужих людей.
И тут, среди этой пустоты и тишины, её накрыло. Не злость, не обида, не торжество. Накатила такая дикая, всепоглощающая усталость, что она просто опустилась на пол, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Всё. Закончилось. Они ушли. Маленькая битва выиграна. Но война… война только начиналась. Война за свою жизнь. За право на эту пустую квартиру, на свои решения, на своё одиночество, которое теперь казалось не проклятием, а единственно возможной свободой.
В кармане зазвенел телефон. Она посмотрела. Алексей.
— Ну? — сказала она, не здороваясь.
— Они уехали, — его голос был глухой, без интонаций. — Ключи оставили?
— Оставили.
— Я… я сейчас могу приехать. Поговорить.
— Не надо, — сказала она. — Не сегодня. Я останусь здесь сегодня. Одна. Мне нужно… мне нужно побыть одной.
Он помолчал.
— Таня… Прости.
Это «прости» прозвучало так же глухо и безнадёжно, как стук капель по подоконнику за окном. Слово не просьба, а констатация. Констатация того, что прощения, возможно, уже и не будет.
— Я не знаю, смогу ли, — честно ответила она. — Потом поговорим. Не сейчас.
Она положила трубку. Сидела на полу в пустой, холодной квартире, слушала, как завывает ветер в водосточной трубе, как где-то хлопает дверь. Чужая жизнь шла своим чередом за стенами. А здесь, внутри, начиналась новая. Страшная, неизвестная, одинокая. Но своя. Полностью, безраздельно своя.
Она достала телефон ещё раз, нашла в записной книжке номер, сохранённый ещё месяц назад. «Юрист, семейное право». Набрала короткое сообщение: «Здравствуйте. Мне нужна консультация по разделу совместно нажитого имущества и оформлению брачного договора. Можно записаться на понедельник?»
Отправила. Поставила телефон на пол. И, наконец, разрешила себе заплакать. Тихо, без рыданий. Просто слёзы текли сами по себе, смывая напряжение этих семи долгих дней, эту горечь предательства, эту боль от понимания, что любимый человек оказался чужим. Она плакала не о прошлом. Она оплакивала то будущее, которого теперь не будет. Общий дом, детей, старость вдвоём… Всё это растворилось, как мираж, в холодном свете октябрьского вечера.
А завтра будет понедельник. Будет юрист, будут разговоры, бумаги, разделы, слёзы, возможно, новые скандалы. Будет сложно, унизительно, больно. Но будет честно. Не будет больше этой вечной, уничтожающей душу лжи под названием «семейный долг». Не будет необходимости делить мужа с другой женщиной, даже если эта женщина — его мать. Не будет ощущения, что твоя жизнь — это чей-то запасной план, чьё-то вспомогательное средство.
Она встала, подошла к окну. На улице уже зажглись фонари, их отражения дрожали в лужах. Город жил своей громадной, неостановимой жизнью. И она, Татьяна, маленькая, уставшая женщина в пустой квартире, была теперь не его винтиком, не частью чужого проекта. Она была собой. Одной. И в этом одиночестве, таком пугающем и новом, было что-то горько-сладостное. Зародыш новой силы.
Она повернулась, прошла по комнатам, проверяя замки, закрывая форточки. Делала это медленно, осознанно. Как настоящая хозяйка. Единственная хозяйка. Потом вернулась в гостиную, села на то самое место на полу, обхватила колени руками и просто сидела, глядя в темнеющее окно, слушая, как её собственное дыхание постепенно выравнивается, становится спокойным и ровным.
Конец.
– Где тебя носит? Родители голодные сидят? – шипел муж, пока я ехала к родителям в деревню