«Твой отец — никто, и ты будешь никем», — кричала учительница, пока в класс не вошел директор и не побледнел при виде «нищего» родителя

— Пап, не ходи туда. Пожалуйста.

Сашка стоял в дверях кухни, теребя лямку рюкзака. Ему девять, но сейчас он выглядел на пять: плечи опущены, в глазах — та самая тоска, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Я отставил кружку с кофе. На мне была рабочая роба — плотная, синяя, с въевшимися пятнами штукатурки и логотипом на спине, который уже почти стерся.

— Александр, — я старался говорить спокойно. — У тебя двойки по поведению. Классная вызывает. Я отец или кто?

— Ты… ты в грязной одежде, — выпалил сын и тут же прикусил губу. — Там у всех папы в костюмах. На машинах. А ты… От тебя бетоном пахнет.

Он не договорил «и неудачей». Но это повисло в воздухе.

— Бетон — это запах денег, сын, — усмехнулся я, вставая. — И дома, в котором мы живем.

Сашка шмыгнул носом и ушел в школу, даже не позавтракав. Я остался один в нашей «трешке» на окраине.

Он стыдился меня. Мой собственный сын стыдился того, что я работаю руками.

Восемь лет назад, когда его матери не стало, я сделал выбор. Я продал свою долю в бизнесе партнерам, оставив себе лишь контрольный пакет акций и место в совете директоров, где нужно появляться раз в год. Я хотел быть с сыном. Хотел, чтобы он рос нормальным парнем, а не «золотой молодежью», для которой люди — мусор.

Я устроился прорабом на одну из строек своего же холдинга. Инкогнито. Никто, кроме пары топов в главном офисе, не знал, что «Петрович» в заляпанной каске — это владелец компании Андрей Петров. Мне нравилось жить просто. Уставать физически, а не морально. Спать без таблеток.

Но я не учел, что школа — это джунгли.

Днем я заехал домой перехватить бутерброд и нашел в мусорном ведре дневник. Сашка пытался его спрятать, но, видимо, нервы сдали.

Я открыл последнюю страницу. Там была не оценка. Там была приклеена записка. Обычный тетрадный лист в клетку.

«Уважаемый папаша! Объясните своему сыну, что он рожден не для гимназии. Гены пальцем не раздавишь. Пусть привыкает к метле, как и вы».

А внизу размашистая подпись красной ручкой: «Галина Борисовна».

У меня потемнело в глазах. Дело не в хамстве. Дело в том, что три месяца назад я лично подписал чек на благотворительный взнос для этой школы. Сумма была такая, что на нее можно купить квартиру в центре. Анонимно, через фонд.

Я достал телефон. Набрал номер генерального директора своего холдинга.

— Дима, привет. Это Петров. Найди мне быстро всё на директора 44-й гимназии и на классную 3 «А». И свяжись с их директором. Скажи, что учредитель «СтройИнвеста» хочет заехать сегодня на собрание. Лично. Но пусть он меня не встречает у входа. Я сам найду.

— Андрей Владимирович, — голос Димы дрогнул. — Что-то серьезное? Мы же им новый стадион льем бесплатно.

— Вот и посмотрим, как они этот стадион отрабатывают.

Вечером я специально не стал переодеваться. Прямо со стройки, в пыльных ботинках, с мозолистыми руками, в куртке, от которой разило потом и сыростью.

Школа встретила гулом и запахом дешевого кофе из автомата. У кабинета 3 «А» толпились родители. Мамы в норковых шубах (хотя на улице был всего лишь ноябрьский дождь), папы с ключами от иномарок, вертящие их на пальце.

Когда я подошел, вокруг меня образовался вакуум. Люди расступались, морщили носы.

— Мужчина, вы перепутали, — скривила накрашенные губы полная дама в золоте. — Подсобка уборщика в подвале.

— Я к сыну, — буркнул я и прошел в класс.

Галина Борисовна сидела за столом, как королева на троне. Грузная, властная, с высокой прической, залитой лаком так, что ей можно гвозди забивать.

— А, Петров… — протянула она, увидев меня. — Явились. Садитесь… вон там, на галерке. И ничего не трогайте, парты новые, родители деньги сдавали. Не то что некоторые.

Класс захихикал. Я молча прошел назад, сел на детский стул. Колени уперлись в подбородок.

Собрание шло своим чередом. Галина Борисовна сыпала цифрами, хвалила отличников (особенно детей тех родителей, кто сидел в первых рядах с подарками), собирала деньги на новые шторы, на охрану, на подарки администрации.

— А теперь о балласте, — её тон резко изменился. — Петров Александр.

Она встала, подошла к карте мира и постучала по ней указкой.

— Мальчик не тянет. Абсолютно. Замкнутый, огрызается. Вчера отказался дежурить. Сказал, что это унижение.

Она повернулась ко мне. Взгляд — как убойный молот.

— Я понимаю, Андрей… как вас там… У вас тяжелая жизнь. Работа грязная, денег, видимо, не хватает. Но зачем вы мучаете ребенка? Наша гимназия — для элиты. Для детей, у которых есть будущее.

Я сидел молча, глядя ей прямо в переносицу.

— Вы же понимаете, что осина не родит апельсина? — продолжала она, входя в раж. — Если отец не смог подняться выше уровня чернорабочего, то и сыну ловить нечего. «Твой отец — никто, и ты будешь никем», — кричала учительница, пока в класс не вошел директор и не побледнел при виде «нищего» родителя. — Да, я так ему и сказала! Прямо в лицо! Чтобы не строил иллюзий!

В классе повисла звенящая тишина. Даже мамочки в шубах перестали шептаться. Это было слишком даже для них.

— Вы это сказали девятилетнему ребенку? — тихо спросил я.

— Я сказала правду! — взвизгнула она. — Ему полезно знать свое место!

В этот момент дверь класса приоткрылась. На пороге стоял Роман Ильич, директор школы. Он искал глазами кого-то важного, представительного. Кого-то в дорогом костюме.

— Извините, — он нервно поправил галстук. — Мне сказали, что здесь должен быть Андрей Владимирович Петров… Спонсор нашего стадиона…

Галина Борисовна засияла.

— Нет, Роман Ильич, тут только родители. Ну и вот… — она небрежно махнула рукой в мою сторону. — Папаша Петрова. Работяга со стройки. Я ему как раз объясняю, что документы лучше забрать.

Директор перевел взгляд туда, куда она указывала. На мои грязные ботинки. На синюю робу с логотипом «СтройИнвест» на спине. На мое лицо.

Я медленно встал.

Его лицо стало цвета школьного мела. Он узнал меня. Не по одежде — он видел мое фото в личном деле учредителей, которое ему прислали час назад.

— Андрей… Владимирович? — прохрипел он, делая шаг вперед. Ноги у него подкосились.

Галина Борисовна замерла с открытым ртом. Указка выпала из её рук и с грохотом покатилась по полу.

— Добрый вечер, Роман Ильич, — сказал я своим обычным голосом, тем самым, которым отдаю приказы на совете директоров. — А я вот слушаю, как ваш педагог определяет будущее моего сына. Оказывается, он «никто».

Директор схватился за сердце.

— Галина Борисовна… Вы что… Вы хоть понимаете…

— Она всё прекрасно понимает, — жестко перебил я. — Она считает, что уважения достойны только те, у кого костюм от Brioni.

Я вышел из-за парты и подошел к учительскому столу. Галина Борисовна вжалась в стул, став вдруг маленькой и жалкой.

— Мой дед был плотником, — сказал я громко, чтобы слышали все родители. — Он построил половину этого города своими руками. Мой отец был инженером. Я начинал с того, что таскал кирпичи. Эта роба, — я дернул воротник, — не признак того, что я неудачник. Это признак того, что я умею работать.

Я достал из кармана записку, которую она написала Сашке, и положил перед ней.

— «Пусть привыкает к метле». Это ваше?

Она молчала. Красные пятна пошли по шее.

— Роман Ильич, — я повернулся к директору, который уже пил воду прямо из графина. — Финансирование стадиона я не отменяю. Дети не виноваты, что у них такие учителя. Но у меня условие.

— Любое, Андрей Владимирович! — выдохнул директор.

— В этой школе не должно быть педагогов, которые делят детей на сорта. Если я узнаю, что хоть одного ребенка унизили из-за одежды или зарплаты родителей — мы прощаемся. И не только с учителем, но и с вами.

Я посмотрел на Галину Борисовну.

— А вы… пишите заявление. Сейчас. И чтобы я больше не видел вашу подпись ни в одном дневнике города. У меня хватит ресурсов проследить за этим.

Я вышел в коридор. Сашка сидел на подоконнике, сжавшись в комок. Он думал, что я сейчас выйду оплеванным, как всегда.

— Пап? — он спрыгнул на пол. — Ну что? Нас выгоняют?

Я присел перед ним на корточки, не обращая внимания на то, что пачкаю брюки о грязный пол.

— Нет, сын. Мы остаемся. А вот Галина Борисовна решила сменить работу.

— Почему? — глаза у него округлились.

— Потому что она забыла главное правило строителя, Саш.

— Какое?

— Нельзя строить себя, ломая других. Фундамент треснет.

Мы шли домой пешком. Дождь кончился. Сашка держал меня за руку — мою шершавую, мозолистую руку — и больше не пытался её спрятать, когда навстречу шли прохожие.

— Пап, а научишь меня кирпичи класть? — вдруг спросил он.

— Научу, — улыбнулся я. — Но сначала исправим двойку по математике. Договорились?

— Договорились.

Через неделю у 3 «А» был новый классный руководитель. Молодая, спокойная. А Сашка впервые за полгода попросил добавки за ужином. И это была моя главная победа. Не миллионы на счетах, а то, что мой сын снова начал улыбаться.