– Ну что ты сразу так, – голос Тамары Ивановны дрогнул, но в глазах всё равно мелькнуло привычное недовольство.
Катя глубоко вздохнула, стараясь не дать эмоциям вырваться наружу. Она только что вернулась с работы, усталая, с тяжёлой сумкой в руках, а тут – очередной визит свекрови. Без звонка, без предупреждения. Как всегда.
– Тамара Ивановна, я правда не хотела грубо, – мягко сказала Катя, снимая пальто и вешая его на крючок. – Просто… вы приходите, и сразу начинаете замечать, где что не так. А я уже не знаю, как это принимать.
Свекровь прошла на кухню, словно не услышала последних слов, и поставила сумку на стол. Она привычно огляделась: провела пальцем по краю полки, посмотрела на раковину, где стояла пара немытых чашек после утреннего кофе.
– Вот видишь, – тихо сказала она, – пыль на шкафу. Я же говорила, что надо протирать хотя бы раз в неделю. А чашки… их же можно сразу помыть, Катенька. Потом только сложнее отмывать.
Катя почувствовала, как внутри всё сжимается. Это был уже не первый раз. И даже не десятый. С тех пор как они с Сашей поженились и купили эту небольшую двухкомнатную квартиру в новостройке, Тамара Ивановна стала появляться регулярно. Сначала – помочь с ремонтом, потом – с обустройством, потом – просто «заглянуть, как дела».
А дела, по мнению свекрови, всегда оставляли желать лучшего.
Саша, её муж, в такие моменты обычно молчал или пытался перевести разговор на другую тему. Он любил мать, понимал её одиночество после смерти отца, но и Катю жалел. Только вот заступаться по-настоящему не решался – боялся обидеть.
Катя прошла на кухню и поставила чайник. Нужно было как-то разрядить обстановку.
– Чай будете? – спросила она, стараясь улыбнуться.
– Конечно, – кивнула Тамара Ивановна и села за стол. – Я тут принесла пирожков. С капустой, как Саша любит. Ты же знаешь, он их с детства обожает.
Катя знала. Знала и то, что свекровь всегда приносила что-то своё – пирожки, соленья, варенье. Словно подчёркивая, что в этом доме всё равно не хватает настоящего уюта и заботы.
Они пили чай молча какое-то время. Тамара Ивановна ела пирожок, Катя – просто держала кружку в руках, глядя в окно. За окном был вечерний ноябрь, фонари отражались в лужах, люди спешили домой.
– А у Леночки всё хорошо, – вдруг сказала свекровь, имея в виду свою дочь, младшую сестру Саши. – Она вчера звонила. Квартира у них чистая, как в аптеке. И дети послушные. Машенька уже в музыкальную школу ходит.
Катя кивнула. Она знала и это. Лена жила в другом городе, с мужем и двумя детьми. Свекровь ездила к ней редко – далеко, дорого. Зато рассказывала о ней часто. Как будто сравнивая. Всегда сравнивая.
– Я рада за неё, – искренне сказала Катя. – Правда.
– А ты когда детей планируете? – спросила Тамара Ивановна, глядя поверх кружки. – Саше уже тридцать пять. Время идёт.
Катя поставила кружку на стол. Этот вопрос она слышала уже не раз. И каждый раз он звучал как упрёк.
– Мы планируем, когда будем готовы, – спокойно ответила она. – Пока работаем, квартиру обустраиваем. Хотим, чтобы всё было стабильно.
– Стабильно… – протянула свекровь. – А порядок в доме – это тоже стабильность. Вот посмотри, полы давно не мыла? Под диваном наверняка пыльные комки.
Катя встала и подошла к окну. Она не хотела продолжать этот разговор. Не сегодня. Но внутри уже накапливалось что-то, что давно просилось наружу.
Когда Саша вернулся с работы, он застал их за тем же чаем. Мать рассказывала о соседке, которая «так хорошо содержит квартиру», а Катя просто слушала, кивая в нужных местах.
– Мам, ты надолго? – спросил он, целуя жену в щёку и обнимая мать.
– Да нет, сейчас пойду, – ответила Тамара Ивановна. – Просто заглянула, помочь хотела.
Саша улыбнулся своей привычной доброй улыбкой.
– Спасибо, мам. Ты всегда помогаешь.
Катя промолчала. Помощь. Вот уже пять лет эта помощь заключалась в том, чтобы приходить, осматривать, критиковать и уходить, оставляя после себя ощущение, что в этом доме всё не так.
Вечером, когда свекровь ушла, они с Сашей ужинали. Он рассказывал о работе, она слушала. Но мысли были далеко.
– Сашь, – вдруг сказала Катя, – ты не замечаешь, что твоя мама приходит слишком часто?
Он поднял глаза от тарелки.
– Часто? Ну… пару раз в неделю. Она же рядом живёт. И скучает, наверное.
– Скучает, – согласилась Катя. – Но каждый раз – замечания. О пыли, о посуде, о том, как я готовлю. О том, что детей нет. Как будто я всё делаю неправильно.
Саша вздохнул.
– Она просто такая. Ты же знаешь. Хочет как лучше.
– Как лучше для кого? – тихо спросила Катя. – Для нас или для себя?
Он помолчал.
– Я поговорю с ней, – пообещал он. – Просто… не хочу её обижать. Она одна.
Катя кивнула. Она понимала. Правда понимала. Тамара Ивановна овдовела десять лет назад, Лена далеко, Саша – единственный сын рядом. Но понимание не отменяло усталости.
Прошла неделя. Свекровь приходила ещё два раза. Один раз – принесла кастрюлю супа, потому что «ты, Катенька, наверное, не успеваешь готовить». Второй – просто «заглянуть». И каждый раз – те же замечания. Мягкие, завуалированные, но от этого не менее болезненные.
Катя старалась не реагировать. Улыбалась, угощала чаем, провожала. Но внутри нарастало напряжение. Она начала замечать, что ждёт этих визитов со страхом. Что после них долго не может успокоиться. Что даже уборка, которую она делала тщательно, теперь казалась недостаточной.
Однажды вечером, после очередного визита, она сидела на кухне и смотрела на чисто вымытый пол. Саша был в командировке – уехал на три дня. Квартира была тихой, уютной. И вдруг Катя поняла: вот так, без критики, без чужих взглядов – ей хорошо. Спокойно.
Она взяла телефон и написала подруге: «Понимаешь, я люблю Сашу. Но его маму… я уже не могу».
Подруга ответила сразу: «Поговори с ним серьёзно. Границы нужны».
Катя знала, что нужна. Но как установить их, не обидев всех?
А потом случился тот день.
Тамара Ивановна пришла в субботу утром. Саша ещё спал – поздно лёг после вчерашней работы. Катя открыла дверь, и свекровь сразу прошла в квартиру, оглядываясь.
– Доброе утро, Катенька, – сказала она. – Я тут подумала, может, вместе приберёмся? А то я вижу, пыль везде.
Катя закрыла дверь и посмотрела на неё.
– Тамара Ивановна, – начала она спокойно, – можно поговорить?
Свекровь остановилась.
– Конечно. Что-то случилось?
Они прошли на кухню. Катя налила воды в стакан – руки слегка дрожали.
– Я давно хотела сказать, – начала она. – Вы часто приходите. И я всегда рада вас видеть. Правда. Но каждый раз… каждый раз вы находите, к чему придраться. Пыль, посуда, еда, дети… Всё не так.
Тамара Ивановна нахмурилась.
– Я же не со зла, Катенька. Просто хочу помочь. Ты молодая, не всё знаешь.
– Я уже семь лет замужем, – тихо сказала Катя. – И эту квартиру мы с Сашей вместе обустраивали. Вместе убираем, вместе живём. И мне больно, когда кажется, что всё, что я делаю – неправильно.
Свекровь молчала.
– А ещё, – продолжила Катя, чувствуя, как слова наконец-то выходят, – вы говорите, что я плохая невестка. Что порядок не держу, что готовить не умею. Но при этом приходите сюда чаще, чем к Лене. Почему?
Тамара Ивановна посмотрела на неё удивлённо.
– Как почему? Ты же рядом. И Саша здесь.
– А Лена? – спросила Катя. – У неё тоже дети, тоже дом. И она, по вашим словам, всё делает правильно. Почему не к ней?
Свекровь отвела взгляд.
– Лена далеко. И у неё своя жизнь.
– А у нас тоже своя жизнь, – мягко сказала Катя. – И я хочу, чтобы в нашем доме было спокойно. Без постоянных замечаний.
Повисла тишина. Тамара Ивановна сидела, глядя в стол. Потом тихо сказала:
– Я не хотела обижать. Правда. Просто… привыкла.
Катя кивнула.
– Я понимаю. Но так больше не могу.
Она помолчала и добавила то, что сказала в самом начале:
– Раз я плохая невестка, чего ж вас так тянет в мою квартиру? К любимой дочке езжайте, там и проверяйте пыль на шкафах.
Тамара Ивановна подняла глаза. В них было удивление. И, кажется, что-то ещё – понимание?
– Катенька… – начала она.
Но в этот момент проснулся Саша. Он вышел на кухню, потирая глаза.
– Мам? Ты уже здесь?
Тамара Ивановна встала.
– Да, сынок. Заглянула ненадолго.
Она взяла сумку и направилась к двери. Катя пошла провожать.
У двери свекровь остановилась.
– Я подумаю, – тихо сказала она. – Правда подумаю.
И ушла.
Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Она не знала, что будет дальше. Обидится ли свекровь? Расскажет ли Саше свою версию? Или… поймёт?
Саша подошёл и обнял её.
– Что случилось? – спросил он.
Катя покачала головой.
– Потом расскажу.
Но внутри она уже чувствовала – что-то изменилось. Может, это начало. А может – просто ещё один разговор, который ни к чему не приведёт.
Но в тот вечер, когда Саша спросил, почему мама ушла так быстро, Катя решилась рассказать всё. И его реакция оказалась совсем не той, что она ожидала…
– Саша, подожди, – Катя мягко отстранилась от его объятий и села за кухонный стол. – Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.
Саша посмотрел на неё внимательно. Он знал этот тон – спокойный, но твёрдый. Значит, дело серьёзное.
– Рассказывай, – сказал он, садясь напротив и наливая себе чаю из заварочного чайника, который ещё оставался тёплым после ухода матери.
Катя глубоко вздохнула и начала с самого начала. Она рассказала о том, как накопилось за эти годы: о каждом замечании, о каждой проверке пыли пальцем, о сравнениях с Леной, о вопросах про детей, которые звучали как упрёки. Она говорила спокойно, без повышения голоса, но Саша видел, как ей тяжело. Глаза её слегка блестели, а пальцы нервно крутили салфетку.
– И сегодня… сегодня я не выдержала, – закончила она. – Сказала ей всё, что думаю. Что если я такая плохая невестка, то зачем она ко мне так тянется. Пусть едет к Лене, там всё идеально.
Саша молчал долго. Он смотрел в свою кружку, потом поднял глаза.
– Ты… прямо так и сказала?
– Да, – кивнула Катя. – И знаешь, в тот момент мне даже полегчало. Но теперь… теперь я боюсь, что всё испортила. Что она обидится, расскажет тебе свою версию, и мы поссоримся.
Саша встал, подошёл к ней и обнял за плечи.
– Кать, я не сержусь на тебя. Правда. Я… я давно вижу, что маме тяжело удержаться от замечаний. Просто не знал, что тебе так больно. Думал, ты привыкла, или что это не так серьёзно.
Катя повернулась к нему.
– Как можно привыкнуть к тому, что в своём доме постоянно чувствуешь себя под прицелом?
– Не можно, – тихо согласился он. – И я виноват, что не вмешивался раньше. Боялся, что мама обидится, что скажет, будто я её не люблю. Но теперь вижу – так хуже всем.
Они посидели молча. За окном шёл мелкий дождь, стуча по подоконнику.
– Я позвоню ей завтра, – сказал Саша. – Поговорю. Не для того, чтобы ругать, а чтобы объяснить. Что мы любим её, но у нас своя жизнь. И визиты… их нужно сократить. Или хотя бы предупреждать заранее.
Катя кивнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает.
– Спасибо. Я не хочу, чтобы она совсем не приходила. Просто… чтобы без этой критики.
– Понимаю, – он поцеловал её в макушку. – Мы справимся.
Но на следующий день всё пошло не так, как они планировали.
Утром Саша позвонил матери. Катя сидела рядом, слышала только его часть разговора.
– Мам, привет… Да, всё хорошо… Мам, подожди, послушай… Я хотел поговорить о вчерашнем… Нет, не ругать… Просто Катя расстроилась… Мам, она не жалуется, она просто… Мам!
Саша отнял телефон от уха и посмотрел на Катю.
– Она бросила трубку.
Катя почувствовала холодок внутри.
– Что она сказала?
– Что я выбрал сторону, что она всегда знала, что невестка меня против неё настроит. И что больше не хочет нас видеть.
– Ой, Сашь… – Катя закрыла лицо руками.
Он сел рядом, обнял.
– Это не твоя вина. Это её реакция. Она часто так – сначала обидится, потом остынет.
Но остыть Тамара Ивановна не спешила.
Прошла неделя. Она не звонила, не приходила. Саша пытался дозвониться – она сбрасывала или не брала трубку. Он даже съездил к ней домой – она открыла, но впустить не впустила.
– Не нужно мне ничего, – сказала она через приоткрытую дверь. – Живите своей жизнью. Я вам не нужна.
Саша вернулся расстроенный.
– Она как ребёнок, честное слово, – сказал он Кате. – Обиделась насмерть.
Катя чувствовала вину. Она не хотела такого разрыва. Просто хотела спокойствия в доме.
– Может, я сама с ней поговорю? – предложила она.
– Не знаю, – вздохнул Саша. – Может, дать время.
Но время только усугубляло.
Ещё через неделю позвонила Лена. Саша поставил на громкую связь.
– Саш, что у вас там происходит? – голос сестры звучал встревоженно. – Мама плачет, говорит, что вы её выгнали, что Катя её оскорбила, что ты её предал.
Саша закатил глаза.
– Лен, ничего подобного. Просто мы попросили уважать наши границы. Мама приходила слишком часто и постоянно критиковала Катю.
– Критиковала? – переспросила Лена. – Мама говорит, что только помогала.
– Помогала так, что Катя уже плакала по вечерам, – тихо сказала Катя, не выдержав.
Повисла пауза.
– Я не знала, – наконец ответила Лена. – Правда не знала. Мама мне рассказывала только свою версию. Что Катя грубая, что сказала ужасные вещи.
– Я сказала правду, – твёрдо ответила Катя. – Что если я такая плохая, то зачем она ко мне ходит.
Лена помолчала.
– Слушайте, я поговорю с ней. Она ко мне приедет на следующей неделе – я её пригласила. Может, в гостях остынет.
– Спасибо, Лен, – сказал Саша.
После звонка Катя посмотрела на мужа.
– Может, это и к лучшему? Пусть погостит у Лены подольше.
Но внутри она всё равно переживала.
А потом случилось то, чего никто не ожидал.
Тамара Ивановна действительно поехала к Лене. На две недели. Саша с Катей впервые за долгое время почувствовали свободу в своём доме. Они готовили ужин вместе, смотрели фильмы допоздна, убирались без спешки и напряжения. Квартира казалась ещё уютнее.
– Знаешь, – сказала как-то Катя, сидя на диване с кружкой чая, – я даже не думала, что так соскучусь по тишине.
Саша улыбнулся.
– Я тоже. Но всё равно скучаю по маме. Просто… по нормальной маме, без этих её замашек.
Катя кивнула.
– Может, у Лены она увидит, как там всё идеально, и поймёт.
Но когда Тамара Ивановна вернулась, всё стало ясно.
Она позвонила Саше сама. Голос был тихий, усталый.
– Сынок, можно я приеду? Поговорить хочу.
Саша сразу согласился.
– Конечно, мам. Приезжай.
Катя напряглась. Что теперь будет? Новая обида? Или скандал?
Тамара Ивановна пришла вечером, с небольшой сумкой – принесла варенье. Села за стол, как всегда, но на этот раз не оглядывалась по сторонам.
– Катенька, Саша… – начала она, глядя в стол. – Я у Лены была. И… увидела.
Она помолчала.
– Увидела, что не всё так идеально, как я думала. Лена… она тоже устала от моих советов. Просто не говорила. Терпела, потому что я гостьей была. А когда я начала там пыль искать и мебель переставлять… она мягко, но сказала, что им так удобно.
Катя с Сашей переглянулись.
– И тогда я поняла, – продолжила Тамара Ивановна, поднимая глаза. – Что я всем мешаю. Что моя «помощь» – это не помощь. Это моё желание всё контролировать. Потому что дома одной страшно. Пусто.
Голос её дрогнул.
– Я боялась, что без меня вы не справитесь. А на самом деле боялась, что без вас я не справлюсь.
Катя почувствовала ком в горле.
– Тамара Ивановна…
– Подожди, – свекровь подняла руку. – Я хочу извиниться. Перед тобой, Катенька. Ты хорошая жена, хорошая хозяйка. Просто я не видела этого. Видела только то, что хотела видеть.
Саша взял мать за руку.
– Мам, мы любим тебя. Просто…
– Просто я должна научиться приходить в гости, а не хозяйничать, – закончила она. – Я постараюсь. Правда постараюсь. И буду звонить заранее. И не буду… проверять пыль.
Она слабо улыбнулась.
Катя встала, подошла и обняла свекровь. Та сначала замерла, потом обняла в ответ.
– Спасибо, – тихо сказала Катя. – И вы не думайте, что мы вас не хотим видеть. Просто… иногда хочется своего пространства.
– Понимаю, – кивнула Тамара Ивановна. – Теперь понимаю.
Они пили чай втроём. Разговор был тихий, осторожный, но тёплый. Впервые за долгое время без напряжения.
Когда свекровь ушла, Саша обнял Катю.
– Ну вот, кажется, прорыв.
– Кажется, – улыбнулась она.
Но настоящее испытание пришло позже, когда Тамара Ивановна начала выполнять обещание. И тут выяснилось, что менять привычки в её возрасте непросто…
Прошло около месяца после того разговора. Тамара Ивановна действительно изменила привычки – звонила заранее, приходила раз в две недели, приносила что-то вкусное и старалась не оглядываться по сторонам с привычным придиранием. Иногда, правда, прорывалось: она могла заметить, что шторы висят неровно, или предложить «по-быстрому» протереть полку над холодильником. Но теперь она ловила себя на полуслове, извинялась и переводила разговор на другое.
– Ой, прости, Катенька, – говорила она, краснея. – Старое берёт верх. Я стараюсь, честное слово.
Катя улыбалась и кивала. Ей было приятно видеть эти усилия. И, главное, в доме снова стало спокойно дышать.
Однажды вечером, в конце декабря, Тамара Ивановна позвонила и попросила разрешения прийти «по важному делу». Голос у неё был немного взволнованный, и Катя сразу согласилась.
– Конечно, приходите. Мы с Сашей как раз ужин готовим.
Когда свекровь появилась на пороге, в руках у неё был не привычный пакет с пирожками, а большая коробка, завёрнутая в подарочную бумагу.
– Это вам, – сказала она, протягивая коробку Кате. – На новоселье… ну, или просто так. Давно хотела.
Катя удивлённо посмотрела на Сашу, тот пожал плечами – тоже не знал.
Они прошли на кухню, разложили еду. Тамара Ивановна помогала накрывать на стол, но теперь делала это молча, без комментариев о том, где какая тарелка должна стоять.
После ужина, когда пили чай, она наконец решилась.
– Я тут подумала… – начала она, глядя в свою кружку. – И решила одну вещь.
Саша с Катей переглянулись.
– Какую, мам?
Тамара Ивановна глубоко вздохнула.
– Я записалась в кружок. В доме культуры рядом с моим домом. Там для нас, пенсионеров, разные занятия – рисование, танцы, даже английский. Я выбрала рукоделие и хор. Чтобы… чтобы не сидеть одной и не лезть к вам с советами каждую минуту.
Катя почувствовала тепло в груди.
– Это замечательно, Тамара Ивановна.
– Правда? – свекровь подняла глаза, и в них было столько надежды. – Я боюсь, что не получится. Давно ничему новому не училась.
– Получится, – твёрдо сказал Саша. – Ты же упрямая.
Она улыбнулась – впервые за долгое время искренне, без тени обиды.
– А ещё, – продолжила она, – я хочу открыть коробку. Это вам подарок.
Катя осторожно развернула бумагу. Внутри оказался красивый сервиз – чайный, на шесть персон, с тонким узором из синих цветов.
– Я долго выбирала, – тихо сказала Тамара Ивановна. – Хотела что-то, что вам понравится. Не для того, чтобы показать, каких чашек у вас нет. А просто… чтобы вы пили чай и иногда вспоминали обо мне добром.
Катя встала и обняла её. На этот раз свекровь не замерла – обняла в ответ крепко, словно боялась отпустить.
– Спасибо, – прошептала Катя. – Он очень красивый. Мы будем пить из него по воскресеньям.
Саша тоже подошёл, обнял их обеих.
– Мам, ты молодец.
Тамара Ивановна шмыгнула носом.
– Я старая дура была. Думала, что если не контролировать всё, то потеряю вас. А на самом деле чуть не потеряла из-за этого.
Они посидели ещё немного. Разговор шёл легко – о кружке, о том, как Тамара Ивановна уже спела на первом занятии и все похвалили её голос, о планах на Новый год.
Когда она собралась уходить, Катя проводила её до двери.
– Тамара Ивановна, – тихо сказала она, – приходите в следующее воскресенье. На чай. Из нового сервиза.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом.
– С удовольствием, Катенька. И… спасибо, что потерпела меня.
– Мы все учимся, – улыбнулась Катя. – Главное – вовремя понять.
Дверь закрылась. Саша подошёл сзади, обнял жену за талию.
– Ну вот, – сказал он. – Кажется, всё наладилось.
Катя кивнула, глядя на коробку с сервизом.
– Наладилось. И даже лучше, чем было.
Прошёл год. Тамара Ивановна стала ходить в свой кружок, обзавелась подругами, даже съездила с ними на экскурсию в соседний город. К Кате и Саше приходила теперь раз в неделю-две, всегда с предупреждением, и никогда не с пустыми руками – то варенье, то букет цветов из своего палисадника.
Замечания почти исчезли. Иногда, конечно, прорывалось старое: «Ой, а полку эту не протирали давно?» – но тут же следовало: «Прости, не моё дело».
Катя смеялась и отвечала:
– Протрём в выходные. А вы споёте нам ту песню из хора?
И Тамара Ивановна пела – тихо, немного фальшивя, но с такой душой, что у обоих на глаза наворачивались слёзы.
Они не стали лучшими подругами. Но стали близкими. По-настоящему.
А в их доме наконец-то воцарился тот самый уют, о котором Катя мечтала с самого начала. Спокойный, тёплый, свой.
И когда кто-то из знакомых жаловался на свекровь, Катя только улыбалась и говорила:
– Главное – вовремя сказать правду. И дать шанс измениться. Иногда даже в семьдесят лет люди способны на это.
Невозмутимый