В доме Элеоноры Карловны даже пыль боялась ложиться на антикварный паркет. Здесь царила стерильная чистота и запах дорогого воска, от которого у меня всегда першило в горле. Но сегодня этот запах перебивал аромат трюфельного масла и запеченной перепелки — свекровь праздновала шестидесятилетие.
Это был не день рождения. Это был смотр достижений.
Элеонора Карловна стояла у зеркала в гостиной, поправляя колье. Она напоминала фарфоровую статуэтку — холодную, хрупкую и безумно дорогую.
— Оля, не мельтеши, — бросила она мне через отражение. — Кстати, насчет твоей мамы.
Я замерла с вазой в руках.
— Она приедет через час, Элеонора Карловна. Поезд по расписанию.
— Чудесно. Надеюсь, без своих банок с огурцами? У нас кейтеринг французской кухни, ставить это на стол я не позволю.
— Мама везет подарок.
— Хорошо. Слушай внимательно. — Свекровь повернулась, и её взгляд стал колючим. — Я пересмотрела план рассадки. За главным столом места нет. Там будут Астаховы, владельцы сети клиник, и депутат с супругой. Им будет… неловко.
— Неловко от чего? — я почувствовала, как холодеют ладони.
— Ну, милая, давай будем реалистами. Твоя мама — простая женщина из поселка. О чем она будет говорить с людьми, которые обсуждают инвестиции в недвижимость Дубая? О рассаде? О ценах на гречку?
Элеонора Карловна взяла со столика планшет, ткнула пальцем в схему.
— Я выделила ей место вот здесь. У входа на веранду. Там будет наш водитель, няня Астаховых и фотограф. Компания простая, душевная. Ей там будет комфортно. Это, по сути, стол для прислуги… то есть для персонала, но накрыт он будет так же, как и всем.
— Вы хотите посадить мою мать с персоналом? — переспросила я шепотом.
В комнату вошел мой муж, Вадим. Он был румян, гладко выбрит и пах дорогим одеколоном.
— Вадик, ты слышишь? — я повернулась к нему, ища поддержки. — Мама предлагает отсадить Антонину Петровну к выходу.
Муж бегло глянул на мать, потом на меня и привычно спрятал глаза.
— Оль, ну чего ты начинаешь? — его голос стал тягучим, просительным. — Мама же как лучше хочет. Ну правда, теще будет неуютно среди этих… акул. А там тихо, свежо, салаты те же самые.
— Это унижение, Вадим.
— Это субординация! — жестко оборвала Элеонора Карловна. — Всё, вопрос закрыт. У меня юбилей, а не вечер благотворительности. Иди, встречай гостей.
Я вышла на крыльцо. Меня трясло. Пять лет я терпела эти шпильки. Пять лет я «соответствовала уровню», забыв, что сама выросла в том же поселке, что и мама. Вадим всегда говорил: «Потерпи, у мамы сложный характер, но она нам квартиру помогла купить». И я терпела.
Мама вышла из такси, щурясь от яркого солнца. Она совсем не вписывалась в мои страхи. Никаких сумок в клетку, никаких сгорбленных плеч. На ней было простое льняное платье цвета мокрого песка и удобные туфли. Волосы аккуратно убраны, минимум косметики.
Она выглядела как человек, которому никому ничего не нужно доказывать.
— Привет, дочка! — она крепко обняла меня. От неё пахло травами и ветром. — Чего дрожишь? Замерзла?
— Мам, тут такое дело… — я сглотнула ком в горле. — Тебя посадили… отдельно.
Я выпалила это, глядя в землю. Ждала, что мама обидится, развернется, уедет.
— За «детский столик», что ли? — спокойно уточнила она.
— Хуже. К персоналу. Свекровь считает, что ты не впишешься в общество.
Мама помолчала секунду. Потом хмыкнула и поправила воротник на моем платье.
— Оля, запомни: королеву делает не трон, а осанка. Пойдем, поздравим именинницу. Невежливо опаздывать.
Встреча прошла холодно. Элеонора Карловна приняла мамин подарок (старинную брошь, которую мама хранила много лет) с видом королевы, принимающей дань от крестьянки.
— Спасибо, мило. Проходите, Леночка покажет ваше место.
Весь вечер я сидела за главным столом рядом с Вадимом, чувствуя себя предательницей. Я видела маму. Она сидела у самой двери, где постоянно сквозило. Рядом водитель Толя, уже изрядно «уставший» от коньяка, пытался рассказать ей анекдот. Няня кормила чужого ребенка.
Мама ела спокойно, с прямой спиной. Она вежливо кивала водителю, улыбалась няне. В её позе было столько врожденного достоинства, что на её фоне суетливая Элеонора Карловна казалась просто наряженной куклой.
Гости пили, ели, говорили тосты. Звучали слова «элита», «высший свет», «уровень». Вадим подкладывал мне икру и шептал:
— Ну видишь, все нормально. Теща сидит, кушает. Никто никого не обидел. Ты зря накручивала.
К восьми вечера к воротам подъехал черный правительственный автомобиль с мигалкой. По залу пронесся шепот: «Громов приехал! Сам Громов!»
Дмитрий Сергеевич Громов был фигурой монументальной. Вице-губернатор, куратор всех нацпроектов области. Человек жесткий и закрытый. Элеонора Карловна три месяца обивала пороги приемной, чтобы заполучить его на юбилей — это было нужно для бизнеса её мужа.
Свекровь вскочила, чуть не опрокинув стул.
— Дмитрий Сергеевич! Какая честь! — она поплыла навстречу, сияя как начищенный самовар. — Проходите, прошу вас! Геннадий, уступи место!
Громов вошел в зал. Крупный, седой, с тяжелым взглядом. Он нес огромный букет бордовых роз.
— С днем рождения, Элеонора Карловна, — прогудел он басом. — Простите, график. Я буквально на пять минут.
Свекровь вцепилась в его локоть:
— Ну что вы, хоть бокал шампанского! Мы не отпустим вас просто так! Здесь собрались лучшие люди города…
Громов вежливо кивал, обводя зал скучающим взглядом. Он явно хотел выполнить долг вежливости и уехать. Вдруг его взгляд замер. Он нахмурился, вглядываясь в полумрак у выхода на веранду.
Затем он медленно отстранил руку Элеоноры Карловны.
— Прошу прощения, — бросил он и решительным шагом направился через весь зал. Прямо к «столу для прислуги».
Музыка стихла. Слышно было, как звякнула вилка о тарелку.
Громов подошел к нашему углу. Мама в этот момент как раз наливала себе воды.
— Антонина Петровна? — в голосе чиновника звучало искреннее недоверие.
Мама подняла глаза. Улыбнулась — просто и тепло.
— Здравствуй, Дима. Давно не виделись.
— Вы… какими судьбами здесь? В этом углу?
— Да вот, к свахе на юбилей приехала. Дочку проведать.
Громов оглянулся на роскошный стол, ломившийся от деликатесов, потом посмотрел на пустую тарелку водителя Толи рядом с мамой. Его лицо потемнело. Желваки на скулах заходили ходуном.
Он повернулся к застывшей посреди зала Элеоноре Карловне.
— Элеонора Карловна, — его голос стал тихим и опасным. — Вы хоть понимаете, кто сидит за этим столом?
Свекровь растерянно моргала.
— Это… это мама Оли. Она из области… Пенсионерка.
— Пенсионерка? — Громов усмехнулся, и от этой усмешки стало холодно. — Это Антонина Соколова. Главный агроном-селекционер нашего региона. Человек, который спас пшеницу от мора три года назад, когда весь юг горел. У неё два ордена «За заслуги». Я к ней в «глубинку» вертолет посылаю, когда мне нужно экспертное мнение по земельному фонду.
В зале повисла звенящая тишина. Я сидела, вжавшись в стул. Я знала, что мама работала в НИИ, знала, что ее уважают коллеги. Но она никогда не говорила о вертолетах и орденах. «Работаю и работаю, ничего интересного», — говорила она.
— Антонина Петровна, — Громов наклонился к маме, сменив тон на почтительный. — У меня в резиденции кедры гибнут. Итальянские, за бешеные деньги купленные. Никто понять не может. Может, глянете? Спасайте, без вас пропадет парк.
— Итальянские в нашу глину посадили? — мама покачала головой. — Говорила же я твоим замам: не приживутся. Ладно, фото есть?
— В машине. И образцы грунта.
— Ну пойдем, посмотрим. А то здесь… душновато.
Мама встала. Взяла сумочку. Подошла к Элеоноре Карловне. Та стояла белая как мел.
— Спасибо за ужин, — ровно сказала мама. — Перепелка хороша, но соус горчит. И вот еще что, Элеонора… Петунии на входе у вас заражены тлей. Обработайте мыльным раствором, а то на розы перекинется.
Она повернулась к Громову:
— Идем, Дима. Показывай свои кедры.
Она вышла из зала под руку с вице-губернатором. Гордая. Красивая. Настоящая.
Я смотрела ей вслед, и вдруг пелена спала с глаз. Я посмотрела на Вадима. Он суетился, дергал галстук, его лицо выражало панику.
— Оль, ты чего молчала?! — зашипел он мне в ухо. — Ты знала?! Почему не сказала, что теща с Громовым на короткой ноге?!
— А это что-то меняет, Вадим?
— Конечно! Ты дура, что ли? Это же такие возможности! Контракты, тендеры! Иди сейчас же, догони их! Скажи маме, чтобы вернулась, мы пересадим…
— Пересадим? — я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — Снова как вещь? С одного стула на другой?
— Не начинай! Мы сейчас все уладим. Мама просто не знала статуса…
— Статуса… — повторила я.
В этом слове была вся их гнилая суть. Если ты с орденом и знаком с губернатором — сиди во главе стола. Если ты просто честная женщина и мать — твое место у туалета с прислугой.
Я встала.
— Куда ты? — Вадим схватил меня за запястье. Хватка была жесткой, неприятной.
— Руку убери, — сказала я тихо, но так, что он отдернул пальцы, будто обжегся.
— Ты не пойдешь никуда. Там люди. Не позорь меня.
— Я больше не буду тебя позорить, Вадим. Никогда.
Я вышла в центр зала.
— Элеонора Карловна, — сказала я громко. Голос звенел, но не дрожал. — Петунии вы спасете. А вот совесть уже вряд ли.
Я поднялась в спальню. Открыла шкаф. Вещей было много, но я взяла только документы, ноутбук и джинсы, в которых приехала в этот дом пять лет назад.
Вадим влетел в комнату, когда я уже застегивала молнию на сумке.
— Ты что, серьезно? Из-за стола? Оля, включи мозг! У нас ипотека, у нас планы! Я хотел машину менять! Твоя мать может одним звонком решить вопрос с кредитом, если Громов замолвит слово!
Он даже сейчас думал не о семье. Не обо мне. Не об оскорблении матери. Он думал о кредите на машину.
— Ипотеку плати сам, — сказала я, проходя мимо него. — Ты же у нас «элита». А я — так, дочь агронома.
— Да кому ты нужна без меня?! — крикнул он мне в спину. — В свою деревню вернешься навоз месить?
Я не обернулась.
На улице было свежо. У ворот стоял черный лимузин. Окно было опущено, мама что-то объясняла Громову, чертя пальцем в воздухе. Увидев меня с сумкой, она не удивилась. Просто кивнула, будто знала, что так будет.
— Дмитрий Сергеевич, подбросите нас до вокзала? — спросила она.
— Хоть на край света, Антонина Петровна. Для вас — что угодно.
Шофер открыл передо мной дверь. Я села на мягкую кожу сиденья. Пахло дорогим табаком и, едва уловимо, мамиными травами.
Дом свекрови сиял огнями, как «Титаник» перед айсбергом. Я видела в окне силуэт Вадима. Он кому-то звонил, размахивал руками. Наверное, жаловался маме.
— Все правильно, дочка, — мама накрыла мою руку своей, теплой и шершавой от работы с землей. — Гнилое дерево нужно рубить, пока оно не упало на тебя.
Машина тронулась, мягко шурша шинами по гравию. Я впервые за пять лет дышала полной грудью. Впереди была неизвестность, развод, съемная квартира. Но мне почему-то было совсем не страшно.
– Я тут узнала, что ты дачу родителям купила. Так вот, мы с мужем решили — теперь она наша. Майские ведь скоро! – заявила свекровь