Инга сидела на жёстком стуле и держала сына на коленях. Рома ёрзал, но она не отпускала — будто боялась, что если разожмёт руки, всё развалится окончательно.
Мальчик не понимал, зачем они здесь, почему папа стоит там, на другой стороне, и почему мама такая каменная.
— Ваша честь, я устал от этого цирка, — Геннадий вскинул руку, как на планёрке. — Десять лет я тянул на себе эту семью, слушал истерики, терпел упрёки. Хватит. Я больше не намерен тратить время на неё.
Судья — пожилой мужчина с усталыми глазами и седыми усами — поднял взгляд от бумаг, но промолчал.
Инга сжала зубы. Она знала, что Геннадий войдёт в раж, но не думала, что опустится до такого.
— Мне не нужен ни этот ребёнок, ни эта баба! — выкрикнул он, и голос отозвался от стен. — Пусть живёт как хочет, но без меня. Я свободный человек, и мне надоело притворяться.
Рома вздрогнул и уткнулся лицом Инге в плечо. Она погладила его по затылку, стараясь дышать ровно. В горле встал ком, но не от обиды — от странного, почти отстранённого удивления. Как человек, с которым она делила постель, ходила на УЗИ, выбирала обои, мог сейчас стоять и кричать такое?
— Геннадий Владимирович, прошу вас соблюдать порядок, — судья положил ручку на стол, и в интонации появилась сталь. — Вы находитесь в зале суда, а не на рынке.
Геннадий фыркнул, но сел. Инга видела, как он нервно постукивает пальцами по подлокотнику — привычка, которую она замечала всегда, когда он врал. Адвокат Геннадия, молодой парень в дорогом костюме, наклонился к нему и что-то прошептал.
— Ваша честь, мой доверитель настаивает, что ребёнок не является его биологическим сыном, — адвокат встал и разложил папку. — Мы готовы предоставить…
— У них одинаковые родинки на левом плече, — перебила Инга тихо, но твёрдо. — У Ромы и у Геннадия. В форме полумесяца.
— Родинки ни о чём не говорят! — Геннадий вскочил. — Это совпадение. Я не уверен, что он мой, понимаете?
Судья вздохнул и потёр переносицу. Инга поняла, что он видел таких, как Геннадий, сотни раз.
— Хорошо, — судья откинулся на спинку кресла. — Тогда переходим к разделу имущества. У вас с супругой совместно нажитое имущество включает квартиру, два автомобиля…
— Один автомобиль, — быстро вставил Геннадий. — Второй я продал два года назад.
Инга подняла голову. Она помнила ту машину — серебристую, которую Геннадий якобы отдал брату.
Судья перелистнул страницы, и лицо его стало жёстче.
— Геннадий Владимирович, мне известно о счетах, которые вы открывали на третьих лиц, — судья говорил ровно, но каждое слово било, как молоток. — И о недвижимости, оформленной не на вас. Вы знакомы с этими сведениями?
Геннадий замер. Адвокат побледнел и начал лихорадочно листать бумаги.
— Я не понимаю, о чём речь, — пробормотал Геннадий, но голос дрогнул.
В этот момент дверь в зал распахнулась. Инга обернулась — и увидела женщину. Высокая, в тёмно-синем костюме, с папкой под мышкой. Она вошла уверенно, каблуки стучали по паркету.
Геннадий обернулся — и лицо его стало цвета мела. Он привстал, схватился за край стола.
— Полина? — выдавил он. — Поля, ты что здесь делаешь?
Женщина посмотрела на него холодно.
— Полина Андреевна, риелтор, — представилась она судье. — И бывшая знакомая ответчика. Я пришла передать документы, которые касаются этого дела.
В зале повисла тишина. Даже Рома замер. Инга смотрела на эту женщину и не могла понять, что происходит.
— Ваша честь, я работаю риелтором двенадцать лет, — Полина подошла к судейскому столу и положила папку. — Геннадий Владимирович обращался ко мне по профессиональным вопросам. Он оформил на третьих лиц недвижимость и активы, которые являются совместно нажитым имуществом. Вот документы.
— Это бред! — заорал Геннадий, вскакивая. — Она врёт! Мы расстались, и она мстит, понимаете?
— Я не мщу, — Полина обернулась к нему, и голос её был ледяным. — Я исправляю ошибку. Ты говорил мне, что Инга — формальность, что вы давно не вместе, что ребёнок не твой. Я поверила.
Она помолчала, и в зале стало так тихо, что Инга услышала, как Рома сглотнул.
— Но потом я увидела твои фотографии в соцсетях. Год назад. Ты с сыном на площадке. Обнимаешь его. Улыбаешься. И я поняла — ты врал всем. Ты разрушал семью и прятал деньги, чтобы они остались ни с чем.
Геннадий открыл рот, но ничего не сказал. Адвокат лихорадочно шептал что-то, но Геннадий не слушал — он смотрел на Полину, как на привидение.
— Я не могу жить с этим, — Полина повернулась к судье. — В папке всё, что нужно. Договоры, выписки, переписка.
Судья открыл папку и начал листать. Геннадий сел обратно, и руки его задрожали. Инга впервые за все месяцы увидела его испуганным по-настоящему — не злым, не наглым, а именно испуганным.
— Документы приобщаются к делу, — сказал судья, закрывая папку. — Перерыв тридцать минут.
Инга вышла в коридор, держа Рому за руку. Она присела перед ним, заглянула в глаза.
— Ромочка, ты не бойся. Скоро мы пойдём домой, и всё будет по-другому. Лучше.
— Папа больше не будет кричать?
— Нет, малыш. Больше не будет.
Она выпрямилась и увидела Полину у окна. Инга подошла. Полина обернулась первой.
— Извините, — сказала она просто. — Я не знала. Думала, у вас всё кончилось.
Инга молчала. Внутри клокотало — обида, злость, удивление. Но она видела, что эта женщина пришла не из мести.
— Почему вы это сделали? — спросила Инга. — Вам же тоже достанется. Он будет винить вас.
— Пусть винит, — Полина пожала плечами. — Я не хочу помогать таким людям ломать жизни. У меня есть репутация и совесть. Оба дороже его обещаний.
Она достала визитку и протянула Инге.
— Если понадобится помощь — звоните. Это меньшее, что я могу сделать.
Инга взяла визитку, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Полина кивнула и пошла к выходу.
Когда они вернулись в зал, судья уже сидел на месте. Геннадий сидел ссутулившись, адвокат что-то записывал в блокноте. Инга села, взяла Рому на колени. Мальчик задремал, уткнувшись ей в плечо.
— Заседание продолжается, — объявил судья. — На основании предоставленных материалов суд установил, что ответчик скрывал совместно нажитое имущество. Это грубое нарушение закона и свидетельствует о недобросовестности.
Геннадий поднял голову, но промолчал. Адвокат положил ручку — жест капитуляции.
— Суд выносит следующее решение, — судья зачитывал медленно, чётко. — Брак расторгается. Ребёнок остаётся с матерью. Отцу ограничиваются родительские права ввиду публичного отказа от ребёнка и недостойного поведения. Все активы, включая скрытые, подлежат разделу с учётом интересов несовершеннолетнего.
Инга слушала и не верила. Она ожидала долгих судов, месяцев борьбы. А сейчас всё решилось за один день.
Геннадий сидел, уставившись в пол. Когда судья объявил заседание закрытым, он даже не встал. Инга поднялась, подхватила Рому на руки и пошла к выходу. Проходя мимо, она услышала, как Геннадий прошептал:
— Это ты её подослала. Ты всё подстроила.
Инга остановилась, обернулась. Посмотрела на него сверху вниз — на человека, которого когда-то любила, а теперь просто жалела.
— Нет, Геннадий, — сказала она тихо, но твёрдо. — Это ты всё подстроил. Сам. Я только пришла и смотрела, как ты разваливаешься.
Она вышла из зала, не оглядываясь. В коридоре было пусто и тихо. Рома сопел на её плече, и она чувствовала тяжесть его тела — тёплую, живую, настоящую. Она прижала его крепче и вдруг поняла, что плечи расправились сами собой. Будто десять лет она ходила согнувшись, а сейчас наконец выпрямилась.
На улице было ветрено. Инга остановилась на ступеньках суда, вдохнула полной грудью. Воздух был холодным, резким, но правильным. Рома проснулся, потёр глаза.
— Мам, мы домой?
— Домой, солнышко.
Она достала телефон и увидела сообщение от незнакомого номера.
«Полина Андреевна. Если понадобится помощь — пишите. Свобода дорогого стоит. Держитесь».
Инга перечитала дважды. Набрала ответ: «Спасибо. Правда».
Такси приехало быстро. Инга села, пристегнула Рому. Мальчик прижался к ней.
— Мам, а мы теперь будем жить вдвоём?
— Вдвоём. Но нам хватит. Нам даже лучше будет.
Рома задумался, потом кивнул.
— А папа больше не будет кричать на тебя?
— Больше не будет.
— Тогда хорошо, — повторил мальчик и уткнулся ей в бок.
Инга смотрела в окно. Город плыл мимо — серый, будничный, знакомый. Она ехала по тем же улицам, что и раньше, но всё казалось другим. Светофоры, вывески, люди на остановках. Жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.
Они доехали до дома. Инга расплатилась, взяла Рому за руку, и они поднялись по лестнице. Квартира встретила их тишиной. Рома сразу побежал в свою комнату — играть с машинками. Инга прошла на кухню, налила воды, выпила залпом.
Села, положила руки на стол. Посмотрела на них. Обычные руки. Немного шершавые, ногти коротко острижены. Руки, которые столько лет держали, терпели, прощали. А теперь — отпустили.
Она вспомнила лицо Геннадия в зале суда. Бледное, растерянное, испуганное. Вспомнила, как он кричал, что ему не нужен ни ребёнок, ни она. И поняла, что больше не чувствует удара от этих слов. Просто пусто. Как будто что-то внутри перегорело и теперь не болит.
Инга достала телефон, снова открыла сообщение от Полины. Перечитала. Эта женщина могла промолчать, могла остаться в стороне. Но пришла. Принесла правду. Ради того, чтобы ребёнок не остался ни с чем.
Она встала, подошла к окну. За окном темнело. Фонари один за другим загорались, и город становился похож на россыпь огней. Рома что-то напевал в своей комнате — мелодию из мультика. Инга слушала и улыбалась.
Это был первый вечер их новой жизни. Без криков, без упрёков, без страха. Просто она и её сын. И этого было достаточно.
Прошло две недели. Инга вернулась на работу, Рома — в садик. Всё встало на свои места. Однажды вечером, когда она укладывала сына спать, он посмотрел на неё большими серьёзными глазами.
— Мам, а ты больше не грустная.
— Нет, солнышко. Больше не грустная.
— Это хорошо, — кивнул он и зевнул.
Инга поцеловала его в лоб, накрыла одеялом. Вышла из комнаты и прислонилась к стене в коридоре. Закрыла глаза. Подумала о Геннадии — где он сейчас, что делает. Но недолго. Потому что это больше не имело значения.
Он остался в прошлом. А она — здесь, в настоящем. С сыном, с работой, с жизнью, которая принадлежала только ей.
Телефон завибрировал. Сообщение от Киры: «Как ты? Всё нормально?»
Инга набрала: «Да. Всё правда нормально».
«Горжусь тобой. Серьёзно».
Инга перечитала эти слова несколько раз. Горжусь. Она давно не слышала этого. От Геннадия — точно никогда. Он всегда находил, к чему придраться. А она терпела, потому что думала, что так и должно быть.
Но она была хороша. Просто рядом был не тот человек.
Инга прошла в комнату, легла на кровать. Посмотрела в потолок. Там, в углу, была маленькая трещина — появилась три года назад. Сейчас она казалась почти родной. Как шрам, который напоминает, что ты выжил.
Она вспомнила последний момент в зале суда. Как Геннадий сидел на полу, обессиленный, и обвинял её. Как она посмотрела на него сверху вниз и поняла — он получил ровно то, что заслужил. Не из мести. Из справедливости. Он сам выстроил всё так, что остался ни с чем. Сам кричал те слова, которые лишили его прав. Сам прятал деньги.
А Полина просто показала правду.
Инга закрыла глаза. Завтра будет новый день. Работа, садик, вечер с Ромой. Обычная жизнь. Без драм, без скандалов. Просто жизнь — честная, спокойная, своя.
И это было лучшее, что могло случиться.
Она подумала о том, что когда-нибудь расскажет Роме эту историю. Когда он подрастёт и спросит. Расскажет, как его мама прошла через суд, как незнакомая женщина помогла им, как справедливость всё-таки существует — пусть не всегда громкая, но настоящая.
А пока он спал в соседней комнате, обнимая плюшевого медведя. И этого было достаточно, чтобы знать — она сделала всё правильно.
Инга повернулась на бок, натянула одеяло. Уснула быстро — без тревоги, без кошмаров. Просто уснула, как засыпают люди, которые наконец перестали бояться.
А утром проснулась от того, что Рома залез к ней под одеяло и ткнулся носом в плечо.
— Мам, доброе утро.
— Доброе, солнышко.
Он обнял её, и Инга прижала его к себе. За окном начинался новый день. Их день. И он был хорошим.
— Да мы с женой лучше в съёмной квартире будем жить, мама, чем дальше продолжать травить свою жизнь рядом с тобой