Максим положил вилку на край тарелки.
— Привилегии закончились, — сказал он, не глядя на Веру. — С понедельника раздельный бюджет.
Вера стояла у плиты с половником. Борщ доваривала.
— Это как?
— Моя зарплата — мои деньги. Твоя пенсия — твои расходы. Продукты, одежду, налоги — сама оплачиваешь. Я двадцать пять лет карьеру делаю, а ты дома сидишь. Каждый теперь за себя.
Он говорил так, будто увольняет подчиненного. Двадцать пять лет назад Вера продала свою добрачную двушку в центре — тогда на эти деньги можно было квартиру побольше купить. Но Максим хотел дом. Участок был — дедовский, Вере завещанный. Вера согласилась. Они строили дом. Точнее, он строил, а она продала квартиру и отдала все до копейки.
Каждое утро двадцать пять лет она вставала в шесть. Гладила его рубашки. Каждую субботу приезжали его родители. Вера готовила, накрывала, убирала. Его мать всегда находила изъян: то скатерть не та, то суп пересолен.
Три года назад свекровь слегла после приступа. Вера ездила к ней каждый день — кормила, мыла, меняла белье. Максим приезжал раз в неделю, стоял в дверях десять минут. Но через шесть месяцев ее здоровье пошло на поправку. И вскоре она окончательно поправилась.
— Хорошо, — сказала Вера. — Согласна.
Максим моргнул. Он ждал слез.
Но Вера просто вытерла руки и вышла.
В понедельник она купила розовые стикеры.
Закупила продукты — два пакета. Один убрала в холодильник. Второй оставила на столе. На каждом продукте наклейка: «Собственность Веры».
Вечером Максим открыл холодильник. Пусто. На полке записка: «Твоё — на столе».
Он дернул щекой, но промолчал.
Вторник. Вера достала тетрадь, начала записывать. «Стирка — 4 рубашки, 3 пары носков, 2 полотенца. Время — 2 часа с глажкой. Электричество, вода, порошок». Она сфотографировала корзину с его вещами. Оставила как есть.
Утром Максим полез в шкаф. Рубашек нет.
— Где мои вещи?
— В корзине. Я стираю только своё. У нас раздельный бюджет.
— Ты что, серьезно?
— Абсолютно.
Он достал мятую рубашку, надел так. Хлопнул дверью.
Среда. Вера не почистила котел. Не полила огород, который Максим любил показывать гостям — «жена выращивает». Вечером не приготовила ужин.
Максим пришел — на плите ничего.
— Поесть дашь?
— У тебя на столе лежит хлеб и масло. Остальное — платно.
Он заказал доставку. Ел, не поднимая глаз.
Пятница вечером Вера открыла тетрадь. Написала: «Воскресенье. Приём гостей — сервировка, готовка, уборка».
Каждое воскресенье к ним приезжали родители Максима. Его мать, Зинаида Васильевна, всегда сидела во главе стола, критиковала еду, рассказывала, какие невестки у знакомых — «хозяйственные, не то что некоторые».
В воскресенье утром Вера не включила плиту.
В половине двенадцатого Максим вышел на кухню. Стол пустой.
— Родители через полчаса!
— Знаю.
— Почему ничего не готово?!
— Потому что готовка — это услуга. Платная. Ты же сам сказал — каждый за себя.
Лицо Максима от возмущения стало красным.
— Ты издеваешься?! Мои родители сейчас приедут!
— Твои родители — твоя ответственность. Закажи им ресторан.
Он схватил телефон. Доставка — три часа минимум.
В двенадцать ровно машина подъехала к дому. Зинаида Васильевна вышла первой — в светлом костюме, с недовольным лицом. Отец, Борис Степанович, шел следом с букетом хризантем.
Они вошли. Остановились.
Стол пустой. На плите тоже шаром покати. Никакого запаха выпечки, никаких тарелок.
— Обед где? — Зинаида Васильевна сняла перчатки.
Вера вышла из комнаты. В руках тетрадь.
— Обеда не будет.
— Как это не будет?! Что за безобразие!
— Ваш сын на прошлой неделе объявил раздельный бюджет. Сказал, что я просто дома сижу. Что он не обязан меня содержать. Я согласилась. И теперь всё по его правилам.
Зинаида Васильевна повернулась к Максиму.
— Ты что наделал?!
— Мама, это не твое дело…
— Как не моё?! Двадцать пять лет она тебе прислуживает! Каждое воскресенье нас принимает, готовит! Меня, когда я после инсульта лежала, она каждый день приезжала! Ты раз в неделю заглядывал на десять минут, а она — каждый божий день!
Максим сжал челюсти.
— Мама, не лезь…
— Я полезу! — голос Зинаиды Васильевны стал резким. — Дом этот на её земле стоит! Или ты забыл, что участок ей дед оставил?!
— При чём тут это…
— При том! — Зинаида Васильевна развернулась к Вере. — Ты квартиру свою продала, когда дом строили?
— Продала, — Вера говорила спокойно. — Двушку в центре. Все деньги в стройку ушли.
— Слышишь?! — Зинаида Васильевна ткнула пальцем в сына. — Она квартиру продала! Свою! Добрачную! А ты ей про раздельный бюджет?!
Борис Степанович, который всегда молчал, вдруг положил цветы на пустой стол.
— Максим, — сказал он тихо. — Ты головой думал?
— Пап, не начинай…
— Я закончу. Двадцать пять лет эта женщина тебе дом ведёт. На её земле дом стоит. На её деньги построен. Она мать мою три года выхаживала, когда ты на работе пропадал. Рубашки твои гладит, чтобы ты перед начальством не опозорился. Огород твой поливает, которым ты хвастаешься. И ты ей про бюджет?
— Пап, это между мной и женой…
— Какой женой? — Вера открыла тетрадь. — Жена — это партнёр. А я у тебя кто была? Бесплатная прислуга? Которой ты милостиво позволял жить в доме, построенном на мои деньги?
— На мои! Я его строил!
— На моей земле. На деньги от моей квартиры. Или ты забыл, как мы «вместе решали», куда мою двушку деть? Я хотела квартиру побольше купить. А ты сказал — дом построим, семейное гнездо. Только гнездо теперь, выходит, только твоё?
Максим молчал.
Зинаида Васильевна взяла сумочку.
— Поехали, Боря. Мне здесь стыдно находиться.
Она развернулась к Вере.
— Прости его, если сможешь. Но я бы на твоём месте не простила. Он дурак. Я ему всю жизнь говорила — береги жену. Не берег.
Они ушли. Максим стоял посреди гостиной.
Вера закрыла тетрадь.
— Завтра иду к юристу, — сказала она. — Подаю на раздел.
— Ты не посмеешь…
— Посмотрим.
Юрист объяснил за десять минут. Земля — дедовский подарок Веры, оформлен на неё до брака. Дом построен на её участке, на деньги от продажи её добрачной квартиры. Максим имеет право на часть совместно нажитого. Но дом — не его.
Максим нанял адвоката. Пытался оспорить. Доказывал, что вложился в стройку. Но чеки, квитанции, банковские выписки — всё было против него. Вера продала квартиру, деньги пришли на её счёт, она их перевела на стройматериалы. Юридически чисто.
Через два месяца суд вынес решение. Дом — Вере. Максиму — компенсация за долю в мебели и технике.
Он снял однокомнатную квартиру на окраине. Старый дом, третий этаж без лифта. Стирал сам — рубашки садились, воротнички заламывались. На работе начальник вызвал, посмотрел на мятый костюм, сказал: «Ты что, Максим, опустился? Вид не тот».
Его перевели на другую должность. Ниже. Зарплата упала. Теперь его «раздельный бюджет» не покрывал даже аренду нормального жилья.
Он приезжал к родителям — ел молча, не поднимая глаз. Зинаида Васильевна не говорила ни слова. Просто ставила тарелку и отворачивалась.
Вера продала дом быстро. Семья с детьми купила — без торга, сразу. Она купила двухкомнатную квартиру в центре. Светлую, с окнами на парк.
Записалась на курсы. Через три месяца получила сертификат мастера по работе с ресницами. Открыла профиль в соцсетях. Первая клиентка пришла через неделю. Потом вторая. Потом записи на месяц вперёд.
Она работала у себя дома, в отдельной комнате. Ставила лампу, включала тихую музыку, клеила реснички — тонкие, аккуратные. Девушки уходили довольные, возвращались, приводили подруг.
Деньги шли на её карту. Никто не спрашивал, куда она их тратит.
Она больше не гладила чужие рубашки. Не выслушивала лекции Зинаиды Васильевны про «настоящих жен». Не тратила воскресенья на обслуживание чужой семьи.
Через четыре месяца в дверь позвонили. Вера посмотрела в глазок.
Максим. Без пиджака, в старой куртке. Худой. Под глазами синяки.
Она открыла дверь на цепочке.
— Что нужно?
— Вера, можно поговорить?
— Говори.
— Впусти меня. Пожалуйста.
Она молчала.
— Я понял, что был не прав, — голос его дрожал. — Совсем не прав. Прости меня. Давай начнём заново. Мне без тебя плохо. Я не справляюсь. На работе проблемы, дома бардак, я…
— Максим, — Вера перебила его спокойно. — Нет.
— Но я же прошу прощения! Я осознал! Я изменился!
— Ты не изменился. Тебе просто стало неудобно. Двадцать пять лет тебе было удобно, чтобы я гладила, готовила, принимала твоих родителей. А потом стало удобно объявить раздельный бюджет — решил, что я просто так дома сижу. Теперь тебе снова стало неудобно — и ты пришёл. Но мне уже не всё равно, что тебе удобно.
— Вера, я люблю тебя…
— Нет. Ты любил удобство. Чистые рубашки, горячий ужин, чистый дом.
Это не я. Это сервис, а он закончился.
— Но мы же двадцать пять лет вместе…
— Я двадцать пять лет была с тобой. Ты был с удобствами.
Она закрыла дверь. Щелкнула замком.
Максим стоял за дверью. Она слышала его дыхание. Потом шаги. Он ушёл.
Вера сняла цепочку. Повесила на крючок. Прошла на кухню, налила себе воды, выпила медленно.
На столе лежал ежедневник. Завтра четыре записи. Послезавтра пять. Через неделю уже расписано до вечера.
Её деньги. Её время. Её квартира.
Она открыла окно. С улицы доносились голоса, смех, звук проезжающей машины. Обычный вечер. Но впервые за двадцать пять лет — её вечер.
Привилегии действительно закончились.
И это было правильно.
Через полгода Вера шла из магазина. Увидела Максима на остановке. Он стоял с пакетом из дешёвого супермаркета, в мятой куртке.
Их глаза встретились.
Он хотел что-то сказать.
Вера прошла мимо. Не ускорила шаг и не замедлила. Просто прошла.
Как мимо незнакомого человека.
Потому что он им и стал.
Я ухожу от тебя и уже подала на развод, — сказала Вера. Муж побледнел от неожиданности, это не шутки — заявление уже в суде