— Тань, ну честно, опять пересушила. — Игорь отодвинул тарелку с котлетой, словно там лежало что-то несъедобное. Он подцепил вилкой край поджаристой корочки и брезгливо поморщился. — Вот у мамы они всегда сочные, прямо тают во рту. А тут… жуешь, как подошву.
Татьяна замерла с полотенцем в руках. Часы на кухне тикали слишком громко, отмеряя секунды её терпения. Она только что вернулась после двенадцатичасовой смены в процедурном кабинете. Ноги гудели, перед глазами всё ещё стояла очередь из кашляющих пациентов, а спина ныла от бесконечных наклонов к кушеткам. Она потратила сорок минут своего драгоценного отдыха, чтобы пожарить эти чертовы котлеты из свежего фарша, который купила по дороге.
— Не нравится — не ешь, — тихо, но твердо сказала она. — В холодильнике есть пельмени.
— Опять ты начинаешь, — Игорь закатил глаза, потянувшись за хлебом. — Я же не со зла. Я просто хочу, чтобы ты научилась. Мама же предлагала тебе показать, как она их делает. У неё секрет есть: она в фарш добавляет немного ледяной воды и отбивает его об стол минут пять. Тогда белок меняет структуру, и сок удерживается внутри. Элементарная физика, Тань.
Татьяна медленно положила полотенце на стол. Внутри неё что-то щелкнуло. Не громко, не истерично, а глухо, как перегорает старая лампочка в подъезде. Это было не первое замечание. Борщ был «недостаточно наваристым», рубашки «не так поглажены», а полы «мылись не по технологии». Тень Галины Петровны, его мамы, незримо присутствовала в их «двушке» постоянно, комментируя каждое действие невестки устами сорокалетнего мужчины.
— Знаешь что, Игорек, — Татьяна села напротив, глядя ему прямо в переносицу. — Раз твоя мама такой непревзойденный кулинар, а я безнадежна, давай восстановим справедливость. С этого дня я больше не готовлю. Вообще. Питаемся раздельно. Я отвечаю за себя и за Антона. А ты — как хочешь. Или к маме ходи питаться.
— Не говори глупостей, — усмехнулся Игорь, откусывая котлету, которую минуту назад критиковал. — Психанула и хватит. Чай налей.
Но Татьяна не встала. Она взяла телефон и вышла из кухни, оставив мужа наедине с грязной посудой.
Первые три дня прошли в состоянии холодной войны. Игорь демонстративно доедал остатки супа, гремел кастрюлями и тяжело вздыхал, проходя мимо Татьяны. Она же, приходя с работы, быстро готовила легкий ужин для себя и своего двенадцатилетнего сына Антона от первого брака. Овсянка с фруктами, творог, куриная грудка на пару — быстро, полезно и без претензий на высокую кухню.
— Мам, а дядя Игорь есть не будет? — спросил Антошка на третий вечер, помешивая ложкой гречку.
— У дяди Игоря диета, — отрезала Татьяна, погладив сына по вихрастой макушке. — Не волнуйся, ешь.
На четвертый день Игорь не выдержал.
— Тань, это уже не смешно. В холодильнике мышь повесилась. У меня гастрит разыграется, ты же медик, должна понимать!
Татьяна оторвалась от книги. Она давно не читала, всё время уходило на быт.
— Как медик, я тебе скажу: гастрит в девяноста процентах случаев вызывают бактерии Хеликобактер пилори, а не отсутствие борща, — спокойно парировала она. — А обостряется он от стресса и желчи. Так что меньше злись, дорогой. И кстати, пельмени в морозилке всё ещё лежат.
Игорь побагровел, схватил куртку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что осыпалась штукатурка. Татьяна знала, куда он поехал. В штаб-квартиру генералиссимуса кулинарных войск — к Галине Петровне.
В субботу утром в дверном замке заскрежетал ключ. Игорь вернулся не один. В прихожую, как ледокол «Ленин», вплыла Галина Петровна. В руках она держала объемные сумки, из которых торчали хвосты зеленого лука и края пластиковых контейнеров.
— Танечка, здравствуй! — пропела свекровь елейным голосом, не разуваясь и проходя сразу на кухню. — Игорек пожаловался, что у вас тут совсем шаром покати. Решила подкормить семью, а то мужик на работе, ему силы нужны.
Татьяна вышла в коридор, скрестив руки на груди. Квартира принадлежала ей — наследство от бабушки, но свекровь всегда вела себя здесь как ревизор.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Не стоило беспокоиться.
— Ну как же не стоило! — свекровь уже выгружала на стол банки с соленьями, лотки с холодцом и гору пирожков, накрытых полотенцем. Запахло дрожжевым тестом и жареным маслом. — Ты ведь работаешь, устаешь, тебе не до мужа. А мужчина заботу любит. Желудок — это второй сердце мужчины.
Антон, услышав запах выпечки, выглянул из своей комнаты. Мальчик рос стеснительным, с отчимом отношения были натянутыми, но вежливыми. Свекровь он побаивался.
— Ой, пирожки! — у ребенка загорелись глаза. Он робко подошел к столу. — Можно один? С капустой?
Антон потянулся рукой к румяному пирожку, лежащему с краю.
В ту же секунду Галина Петровна резко, словно кобра, перехватила его запястье. Её лицо, только что излучавшее добродушие, исказилось брезгливой гримасой.
— Куда лапы тянешь? — прошипела она, отдергивая руку мальчика. — Не мыл небось? И вообще, это я сыну привезла. Игорю. Он пашет, деньги зарабатывает. А тебя пусть твой родной папаша кормит, или мать, если соизволит к плите подойти.
Антон отшатнулся, прижимая руку к груди. В его глазах мгновенно накипели крупные слезы. Он не ожидал удара, не физического, а этого злого, отвергающего окрика. Ему было всего двенадцать, и он просто хотел пирожок.
— Бабушка Галя, я просто… — прошептал он.
— Какая я тебе бабушка? — фыркнула она, вытирая руки о передник, который привезла с собой. — У меня внук будет, когда Игорь нормальную семью заведет. А ты — так, прицеп.
В кухне повисла тишина. Игорь, стоявший у окна и жевавший огурец, сделал вид, что очень увлечен видом во дворе. Он промолчал. Он просто жевал и смотрел в окно.
Татьяна стояла в дверном проеме. Она видела всё. Видела, как сжался её сын, как задрожали его губы. Видела равнодушную спину мужа. В этот момент пелена спала с её глаз окончательно. Не было больше ни усталости, ни сомнений, ни страха одиночества. Была только ледяная ярость матери, защищающей своего детеныша.
Она подошла к столу, взяла то самое блюдо с пирожками.
— Пошла вон, — тихо сказала Татьяна.
Галина Петровна замерла с открытым ртом.
— Что? Ты как со мной разговариваешь, хамка? Я к ним со всей душой…
— Я сказала: пошла вон из моего дома, — голос Татьяны окреп, налился металлом. — Забирай свои кастрюли, свои пирожки, своего «переработанного» сына и проваливай.
— Игореша! — взвизгнула свекровь, ища защиты. — Ты слышишь, что она несёт?!
Игорь наконец повернулся, испуганно моргая.
— Тань, ну ты чего? Мама же просто… Ну сорвалась, с кем не бывает. Антоха сам виноват, нечего грязными руками лезть.
Татьяна посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. И увидела: вялого, трусливого человека, который за два года брака ни разу не спросил, как у Антона дела в школе, но зато каждый вечер требовал отчета о наличии сметаны к борщу.
— Антоша, иди к себе в комнату, собери рюкзак на завтра, — мягко сказала она сыну. Мальчик, шмыгнув носом, убежал.
Татьяна повернулась к родственникам.
— У вас пять минут. Если через пять минут вы не исчезнете вместе со всем этим, — она кивнула на гору еды, — я меняю замки. И заявление на развод подам в понедельник.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул Игорь. — Это наше общее жилье, я здесь прописан!
— Ты здесь временно зарегистрирован, — холодно напомнила Татьяна, опираясь на юридический факт, который знала наизусть. — Квартира куплена до брака. Прав собственности у тебя нет. А регистрацию я аннулирую через МФЦ как собственник. Учи матчасть, Игорек. Время пошло.
Галина Петровна, побагровев, начала хватать свои сумки.
— Пойдем, сынок! — крикнула она, гремя контейнерами. — Я говорила тебе, что она ненормальная! С прицепом, да еще и истеричка! Найдем тебе хорошую, домашнюю!
Игорь метался между матерью и женой, но привычка подчиняться силе перевесила. Мать была громче и страшнее. Он схватил куртку.
— Ты пожалеешь, Таня. Ты одна останешься, кому ты нужна в сорок лет! — бросил он уже из коридора, стараясь уколоть побольнее.
— Лучше одной, чем с предателем, который позволяет обижать ребенка за кусок теста, — ответила Татьяна и с наслаждением захлопнула дверь за их спинами.
Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета в новую жизнь.
Татьяна прислонилась спиной к двери и медленно выдохнула. Дрожали руки. Но это была не дрожь страха, а выход адреналина. Она прошла на кухню. На столе остался жирный след от контейнера с холодцом.
Она взяла тряпку и решительно стерла пятно. Затем открыла окно, впуская морозный свежий воздух, чтобы выветрить запах чужой, тяжелой еды и чужой злобы.
— Мам? — Антон стоял в дверях, всё ещё испуганный. — Они ушли?
— Ушли, родной. Насовсем.
— А ты не плачешь?
Татьяна улыбнулась, подошла к сыну и крепко обняла его, вдыхая родной запах детского шампуня.
— Нет. Я только сейчас поняла, что у нас наконец-то всё будет вкусно. Собирайся, Антошка. Мы идем в пиццерию. Праздновать.
— Что праздновать?
— Освобождение, сын. И начало новой диеты. Без токсинов.
Вечером они сидели в маленьком уютном кафе, ели пиццу, которая тянулась нитями сыра, и смеялись над какой-то глупостью. Телефон Татьяны разрывался от сообщений Игоря и свекрови, но она этого не видела. Аппарат лежал на дне сумки, в черном списке, там, где ему и было самое место. Татьяна смотрела на счастливого сына и думала, что ни одна «правильная» котлета в мире не стоит слезинки ребенка. И это был самый главный рецепт, который она усвоила.
— Ты где ноsишься?! — оRал муж в трубку. А Настя спокойно сидела в кафе и пила кофе.