— Яночка, лапушка, это тебе!
Отец протянул младшей дочери бархатную коробочку. Внутри — ключи. Яна ахнула, прижала руки к губам. Гости зашумели. Мать уже плакала в салфетку.
— Двушка в центре, солнышко. Чтобы ты наконец-то зажила как человек, — Николай Степанович сиял. — Нашей девочке только лучшее.
Вера стояла у стены с пакетом в руках. Там были полотенца. Хорошие, махровые, выбирала час.
— А Верочке — вот! — мать повернулась к ней с широкой улыбкой. — Кастрюли! Набор, настоящий, немецкий! Ты же у нас хозяйственная, вечно что-то варишь.
Гости захлопали. Яна уже висела на шее у отца.
Вера взяла коробку. Тяжелая. На этикетке красовалась цена — примерно как её два похода в магазин.
— Спасибо, — сказала она.
Больше ничего. Просто спасибо.
Мать кивнула, довольная, и вернулась к Яне. Отец обнимал младшую, целовал. Вера поставила кастрюли на тумбочку в прихожей, взяла сумку и вышла.
Никто не заметил.
Семь лет ипотеки. Однушка на окраине, час до работы, если повезёт с автобусом. Зимой — в старой куртке, потому что новую не на что. Летом — на даче у родителей, где она вкалывала на грядках, пока Яна загорала с журналом.
Вера всегда молчала. Потому что она «сильная». Потому что «сама справится». Потому что не хотела быть проблемой.
А Яна получила квартиру. Просто так. Потому что «неприспособленная».
Вера вернулась домой, поставила кастрюли на полку. Стояла, смотрела на них. Потом достала телефон, написала матери: «Поздравляю Яну. Хороший подарок».
Через пять минут пришёл ответ: «Доченька, ну ты же понимаешь, Яночке надо помочь. Она у нас не такая крепкая, как ты. А тебе и так хорошо».
Вера выключила телефон.
Звонок раздался через месяц. Суббота, раннее утро. Вера собиралась в банк — хотела узнать, сколько ещё осталось платить. Копила каждую копейку три года, чтобы хоть немного закрыть досрочно.
— Верочка, деточка, у нас проблема, — голос матери был напряжённым. — Дача. Крыша провалилась, пол сгнил. Мастера сказали, надо срочно чинить.
— Ну так чините.
— Вот в том-то и дело… Мы все деньги отдали на квартиру Яне. И на ремонт ей тоже отложили. Сейчас чистый ноль. А дача же общая, ты там каждое лето приезжаешь.
Вера села на кровать.
— Мам, при чём тут я?
— Доченька, ты же старшая. Возьми кредит. Или у тебя там что-то отложено, я знаю. Это же семейное дело.
— Семейное дело, — Вера повторила медленно. — А квартира Яне — это тоже семейное дело было?
Тишина в трубке.
— Верочка, ну что ты… Яне надо было помочь.
— Мне тоже надо было. Семь лет назад. Когда я брала ипотеку. Ты даже не спросила, нужна ли мне помощь.
— Так ты же сама справлялась! — голос матери стал жёстче. — А Яночка не такая. Ей нужна поддержка. Ты же сильная, Вера.
Вера посмотрела на телефон. На свои руки. На старый линолеум, который собиралась поменять лет пять, но всё откладывала.
— Значит, раз я сильная, то мне можно всю жизнь впрягаться?
— Господи, ну что за эгоизм! — мать повысила голос. — Это же крыша! Дача развалится! Ты что, совсем про семью забыла?
— Нет, мам. Это вы про меня забыли. Тогда, когда дарили Яне квартиру и вручали мне кастрюли.
Вера положила трубку. Руки дрожали. Но не от страха. От злости, которую копила годами.
Через два дня в дверь позвонили. Вера открыла — на пороге стояла Яна. В новом пальто, с модной сумкой. Лицо перекошено.
— Ты что творишь?! — она влетела в квартиру, не здороваясь. — Мать из-за тебя слегла! Давление! Отец говорит, что у тебя совсем сердца нет!
Вера закрыла дверь. Повернулась к сестре.
— Яна, сколько стоит твоё пальто?
— Что?
— Пальто. Сколько?
Яна замялась.
— При чём тут…
— А сумка? А маникюр? А новый телефон, который ты месяц назад в соцсетях выкладывала?
— Это моё дело! — Яна сжала кулаки. — Мне родители квартиру подарили, я имею право жить красиво!
— Имеешь, — Вера кивнула. — Только вот дачу пусть они чинят на твои подарки. Или ты помоги.
— Я не могу! У меня ремонт! Потом нужна новая мебель! Родители обещали помочь!
— А мне никто не обещал. Мне дали кастрюли и сказали, что я сильная. Так вот, Яна, я действительно сильная. Настолько, чтобы послать вас всех.
Яна открыла рот. Закрыла. Схватила сумку.
— Ты пожалеешь. Мы тебе этого не простим.
— И не надо.
Хлопок двери. Вера осталась одна. Села на диван. Достала телефон. Заблокировала мать. Отца. Яну.
Все.
Прошло три месяца. Вера жила тихо. Работа, дом, работа. Никто не звонил. Она не звонила. Закрыла часть ипотеки теми деньгами, что копила. Купила себе новые ботинки. Первый раз за четыре года.
А потом увидела Яну. В супермаркете, у кассы. Сестра стояла с корзиной, где лежали самые дешёвые макароны, крупа, хлеб. Лицо осунулось. Пальто — то самое, новое — было измято. Сумка потёртая.
Вера прошла мимо. Яна её заметила. Отвернулась.
Но Вера остановилась. Вернулась.
— Яна.
Сестра вздрогнула. Подняла глаза.
— Что тебе?
— Как дела?
Яна сглотнула. Посмотрела в корзину.
— Нормально.
— Не похоже.
— А тебе-то что? — голос сестры дрогнул. — Ты же от нас отказалась.
Вера наклонила голову.
— Это вы от меня отказались. Просто раньше. Когда решили, что я — рабочая лошадь, а ты — принцесса.
Яна стиснула ручку корзины. Костяшки пальцев побелели.
— Знаешь что… Родители взяли кредит на дачу. Под дикие проценты. Теперь еле сводят концы. А мне… — она запнулась. — Мне оказалось не на что жить. Квартира есть, а денег нет. Коммуналка, еда… Я думала, они помогут, но у них теперь самих ничего нет.
— И ты продала диван, — Вера кивнула. — Видела в соцсетях.
— Продала. И пальто продам скоро. И сумку. Потому что есть не на что, — Яна всхлипнула. — А они… они теперь на меня злятся. Говорят, что из-за меня влезли в долги. Что я — обуза.
Вера молчала.
— И самое страшное… — Яна подняла глаза. — Они теперь говорят, что ты была права. Что надо было тебе помочь, а не мне. Что ты хоть работаешь, а я — нахлебница.
Вера смотрела на сестру. На её заплаканное лицо. На дешёвую корзину. На всю эту картину распада.
И не почувствовала ничего. Ни жалости, ни злорадства. Просто пустоту.
— Вера, может… — Яна сделала шаг ближе. — Может, ты поможешь? Ну хоть немного. Я верну. Честно.
— Нет.
— Но я же…
— Ты получила квартиру. Бесплатно. Я семь лет плачу кредит. И знаешь, Яна, я не хочу больше никому ничего. Ни тебе, ни родителям. Вы выбрали. Теперь живите с этим.
Вера развернулась и пошла к выходу.
Вечером позвонил незнакомый номер. Вера взяла трубку.
— Вера, это тётя Зина.
Отцовская сестра. Они виделись раз в год, на семейных праздниках.
— Здравствуйте.
— Я узнала про вашу историю. Ольга всем уши прожужжала, какая ты бессердечная. Хочу сказать одно: ты молодец.
Вера молчала.
— Я всю жизнь смотрела, как они тебя гнобят. Ты для них — дойная корова. А Яна — кумир. И знаешь, что я им вчера сказала? Что они вырастили одну дочь нормальной, а вторую — инфантильной попрошайкой. Ольга трубку бросила. Николай обозвал меня. Но мне плевать. Ты правильно сделала, что отрезала их.
— Спасибо, — Вера выдохнула.
— Держись, девочка. И не возвращайся к ним. Они не изменятся. Просто теперь будут ныть, что ошиблись. Но это будет манипуляция, понимаешь?
Вера кивнула, хотя тётя не видела.
— Понимаю.
Когда разговор закончился, Вера села у окна. Посмотрела на свою квартиру. Маленькую. Старую. Но свою. Заработанную. Не подаренную из жалости или снисхождения.
И впервые за много лет почувствовала, что правильно.
Через полгода Вера стояла в очереди на почте. Забирала посылку — заказала себе новый плед. Простая радость, но она могла себе это позволить. Потому что перестала отдавать последнее тем, кто считал это должным.
— Вера?
Она обернулась. Отец. Постаревший, сгорбленный. В потрёпанной куртке.
— Здравствуй, пап.
Николай Степанович кивнул. Молчал. Потом:
— Как живёшь?
— Нормально.
— Мы… — он запнулся. — Мы с матерью хотели поговорить. Может, зайдёшь как-нибудь?
— Зачем?
Он поднял глаза. Усталые. Выцветшие.
— Мы ошиблись, Вера. Поняли уже. Яна… она теперь каждый день приезжает, просит денег. На еду, на одежду, на всё. А у нас кредит. Мы еле дышим. И вот думаем… Может, ты…
— Может, я помогу? — Вера перебила.
Отец кивнул.
— Ты же справляешься. Ты всегда справлялась.
Вера посмотрела на него. На этого человека, который семь лет назад сказал, что она «сильная», чтобы не давать денег. Который дарил младшей квартиры, а старшей — кастрюли.
— Пап, я не справлялась. Я выживала. Одна. Без вас. И теперь, когда вам плохо, вы вспомнили, что у вас есть ещё одна дочь. Только она вам не нужна. Вам нужны её деньги.
— Вера, но мы же семья…
— Нет, пап. Семья — это когда думают обо всех. А вы думали только о Яне. И это ваш выбор. Живите с ним.
Она взяла посылку и вышла. Не оглянулась.
Вера шла по улице, прижимая к себе коробку с пледом. Холодный ноябрьский ветер трепал волосы. Где-то в кармане завибрировал телефон — наверное, отец пишет. Или мать.
Она не доставала. Не смотрела.
Потому что впервые в жизни поняла: она не обязана спасать тех, кто никогда не думал о ней. Не обязана быть удобной. Не обязана жертвовать собой ради людей, которые считали её жертву нормой.
Родители получили то, что заслужили. Яна получила квартиру и пустоту вокруг. А Вера получила то, за что боролась семь лет — право жить для себя.
Дома она развернула плед. Мягкий, тёплый. Укуталась в него, села на диван. Включила чай.
И тут пришло сообщение. От Яны: «Вера, ну хватит уже. Родители в слезах. Неужели ты совсем бездушная? Помоги семье, мы же родные».
Вера прочитала. Усмехнулась. Удалила.
Заблокировала последний номер, который ещё не заблокировала.
И выдохнула.
Свобода не пахла ничем особенным. Она просто была. Тихая, спокойная. Без требований, без манипуляций, без чужих ожиданий.
Вера допила чай, посмотрела в окно. Город засыпал огнями. Где-то там были родители с их кредитом. Яна с её пустой квартирой. Их проблемы, их выбор, их жизнь.
А здесь была её жизнь. Маленькая, небогатая, но честная.
И это было достаточно.
Через год Вера закрыла ипотеку. Полностью. Пришла в банк, подписала последние документы. Вышла на улицу — и впервые за восемь лет не чувствовала тяжести на плечах.
Квартира была её. Полностью. Без долгов.
Вечером позвонила тётя Зина.
— Слышала, ты ипотеку закрыла. Молодец. А знаешь, что у твоих?
— Не знаю и не хочу.
— Правильно. Но скажу: Яна съехала от родителей. Сняла комнату, пошла работать продавцом. Представляешь? Наша принцесса за прилавком стоит. Ольга плачет, что позор. А мне кажется — наконец-то девка повзрослела.
Вера молчала.
— А родители всё ещё кредит платят. Николай подрабатывает где-то. Ольга экономит на всём. Но знаешь, что самое интересное? Они перестали про тебя говорить. Вообще. Как будто тебя никогда не было.
— Хорошо, — сказала Вера. — Значит, мы квиты.
Она положила трубку.
И поняла: её больше не цепляет их жизнь. Она не радуется их бедам. Не переживает за них. Просто не чувствует ничего.
Потому что семья — это не те, кто родил. Это те, кто ценит.
А её не ценили. Использовали.
Теперь это закончилось.
Вера открыла окно. Вдохнула вечерний воздух. Посмотрела на свою кухню, где на полке стояли те самые кастрюли. Подарок с юбилея отца.
Она взяла их и по одной вынесла на лестничную площадку. Поставила у мусоропровода. Пусть кто-нибудь возьмёт. Кому-нибудь пригодятся.
Ей больше не нужны.
Вернулась домой. Закрыла дверь.
— Куда ты опять собралась? Мама же должна приехать! — муж никак не мог понять, почему я это делаю. А потом я всё объяснила свекрови.