— У вас картошка упала.
Антонина Савельевна обернулась. Два пацана, одинаковых, худых, в не по размеру куртках. Один поднял клубень, вытер о штаны, протянул. Второй смотрел на лоток с вареной картошкой так, будто не ел три дня.
— Спасибо. А вы чего тут вертитесь? Третий раз вижу.
Старший дёрнул плечом:
— Просто так.
Она знала «просто так». Завернула две картофелины в газету, сунула огурец.
— Завтра придёте — ящики потаскаете. Договорились?
Они схватили свёрток и смылись, не сказав ни слова.
Вечером, когда Антонина тащила бак с водой, они появились снова. Молча взяли, донесли. Старший полез в карман, достал две медные монетки — старые, стёртые.
— Это отцовские. Он пекарем был, потом ушёл из жизни. Мы их не отдадим, но можете посмотреть.
Она поняла: это всё, что у них есть.
Степан и Егор приходили каждый день. Антонина кормила их тем, что приносила из дому, они таскали мешки и ящики. Ели быстро, не поднимая глаз. Однажды она спросила:
— Где ночуете?
— В подвале на Заводской, — ответил Егор. — Там сухо, не переживайте.
— Как же я переживаю. Поэтому и спросила.
Степан поднял голову:
— Мы не попрошайки. Вырастем — откроем пекарню. Как у отца.
Антонина кивнула. Не стала расспрашивать. Видела — держатся, не расслабляются. Дисциплина у них железная.
Но на рынке её начал доставать Василий Кузьмич, вахтёр. Его жена торговала солёной рыбой, покупателей не было. А у Антонины — очередь. Он проходил мимо, бросал:
— Благотворительницу из себя строишь? Оборванцев кормишь?
— Не твоё дело.
— Ещё как моё. Порядок тут я блюду.
Он записывал что-то в блокнот, смотрел на мальчишек долго и брезгливо. Антонина чувствовала — замышляет гадость. Но не думала, что настолько.
Всё случилось в среду. К лотку подъехала машина, из неё вышли две женщины и участковый. Степан и Егор складывали ящики. Замерли.
— Степан и Егор Ковалёвы?
— Да, — ответил старший.
— Собирайтесь. Едете в учреждение.
Антонина шагнула вперёд:
— Куда едете?! Они со мной, я за них отвечаю!
— Вы эксплуатируете несовершеннолетних, — женщина кивнула на Василия Кузьмича, который стоял у вахты, скрестив руки. — Поступил сигнал. Дети должны быть под надзором государства.
— Я их не эксплуатирую! Я кормлю!
— Тётя Тоня, не надо, — тихо сказал Степан. — Не связывайтесь с ними.
Егор молчал, только сжал кулаки. Его взяли за плечо, повели к машине. Антонина бросилась следом, схватила женщину за рукав:
— Подождите! Я могу оформить опеку, я…
— Вы пенсионерка. Не подходите. Дети будут определены отдельно, в разные учреждения.
— В разные?!
Но дверь уже захлопнулась. Антонина стояла посреди рынка. Видела лицо Степана в окне, прижатое к стеклу. Он шевельнул губами: «Спасибо».
Василий Кузьмич прошёл мимо, насвистывая.
Прошло двадцать лет.
Антонина Савельевна больше не торговала. Жила в старом доме на краю посёлка, еле сводила концы с концами. Часто думала о мальчишках. Живы ли? Нашли ли друг друга? Иногда снились — стоят у лотка, едят картошку, а она гладит их по вихрам.
Василий Кузьмич жил через улицу. Постарел, но иногда о мальчишках напоминал. Встретив Антонину, говорил:
— Ну что, Савельевна, всё о своих бродяжках вспоминаешь?
Она молчала. Сил отвечать не было.
В субботу, когда Антонина копалась в грядках, на улицу въехали две машины. Чёрные, огромные, блестящие. Такие здесь никогда не появлялись. Соседи повыходили на крыльцо.
Машины остановились у её калитки.
Вышли двое мужчин в костюмах. Высокие, одинаковые, с родинками под левым глазом. Антонина выпрямилась, и лопата выпала из рук.
— Тётя Тоня?
Голос дрогнул. Она узнала их по глазам — те же, что двадцать лет назад.
— Степан?
Он кивнул. Егор стоял рядом, молчал, но губы расплылись в улыбке. Потом Степан шагнул вперёд, полез под рубашку и достал цепочку. На ней — медная монета. Та самая.
— Мы с Егором носим. Не расстаёмся.
Антонина обняла их обоих, и они стояли так долго.
Соседи смотрели, не понимая. Потом Егор отстранился, вытер лицо ладонью:
— Мы вас три года искали. Рынок снесли, все разъехались. Пробивали через архивы, через старые адресные книги. Думали — не найдём.
Степан взял её за руку:
— Мы приехали забрать вас. У нас теперь пекарни, семнадцать точек. Отцовское дело подняли вместе. Нас тогда разделили, но мы друг друга нашли, сбежали из детдомов, поднялись. И всё это время помнили, как вы нас кормили. Единственная, кто не прошёл мимо.
— Мальчики, да я тут нормально…
— Нормально? — Егор оглядел покосившийся дом. — Тётя Тоня, вы с нами тогда последним делились. Теперь наша очередь. Поедете жить ко мне. Или к Степану. Мы уже неделю спорим.
— К нему ближе к больницам, — сказал Степан. — Но у меня участок больше и сад большой.
Они заспорили, как в детстве, и Антонина тихо заплакала.
Из-за забора показался Василий Кузьмич. Он смотрел на машины, на мужчин в костюмах, не понимая. Степан перехватил его взгляд, подошёл к забору.
— Вы Василий Кузьмич? Вахтёр с рынка?
Тот кивнул.
— Вы нас тогда в опеку отправили?
Молчание. Потом старик дёрнул подбородком:
— Ну. Закон соблюдал. Детей нельзя эксплуатировать.
Егор усмехнулся:
— А знаете что? Если бы не вы, мы бы так и жили в том подвале. А нас распределили, мы через шесть лет друг друга нашли, сбежали, поднялись с нуля. Вы нам, можно сказать, жизнь изменили.
Степан достал визитку, протянул Василию Кузьмичу:
— Вот наши контакты. На всякий случай. Мы не злопамятные. Не как некоторые.
Василий Кузьмич повертел визитку, держа дрожащими пальцами, прочитал — «Пекарни «Ковалёв & Ковалёв»». Лицо его поплыло. Он развернулся и побрёл к дому, сгорбившись, будто его придавило.
Антонина Савельевна собрала вещи за полчаса. Много у неё и не было. Степан и Егор усадили её на заднее сиденье, прикрыли пледом.
Когда машины тронулись, она обернулась. В окне дома Василия Кузьмича стояла тень — он смотрел. И в этом взгляде не было ни злости, ни торжества. Только пустота человека, который всю жизнь строил другим пакости, а под конец остался ни с чем.
— Тётя Тоня, — Степан посмотрел в зеркало заднего вида. — Помните, мы обещали открыть пекарню?
— Помню.
— Главную мы назвали «У тёти Тони». И там каждый день кормим детей бесплатно. Тех, кому некуда идти.
Антонина закрыла глаза. Двадцать лет назад она дала двум голодным мальчишкам варёную картошку и не прошла мимо. А они вернулись и вернули ей всё — с лихвой.
Машины свернули на трассу. Старый посёлок остался позади. Впереди была новая жизнь. Та, которую она заработала просто тем, что была человеком.
Передай своей матери, что в мою квартиру она въедет только через мой труп! — заявила я, глядя мужу в глаза