— А ты, деточка, не командуй! Ишь, расфуфырилась, начальница! В своём офисе будешь указания раздавать, а здесь семья, здесь мать мужа уважать надо! — голос Тамары Игоревны визгливой дрелью ввинчивался в виски, заглушая даже шум работающей вытяжки.
Марина застыла с пакетом продуктов в руках, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под тонкой шелковой блузкой. Картина, представшая перед ней на собственной кухне, была настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался её обрабатывать.
Её идеальная кухня в стиле хай-тек — царство стали, стекла и холодного бетона, которое она создавала полгода с дизайнером, — была уничтожена. На глянцевом черном «острове», где не должно было быть ничего, кроме вазы с фруктами, теперь громоздились трёхлитровые банки с мутным рассолом. Пахло уксусом, варёным укропом и чем-то кислым, старческим, душным.
Но самое страшное было не это.
Тамара Игоревна, грузная женщина с лицом, вечно выражающим вселенскую скорбь и претензию одновременно, стояла у плиты и мешала что-то в… Марининой любимой дорогой сковороде вок. Мешала железной ложкой! Скрежет металла о нежное тефлоновое покрытие звучал для Марины как звук ножа по стеклу, как приговор.
— Тамара Игоревна… — Марина выдавила из себя слова, чувствуя, как внутри закипает та самая, страшная, ледяная ярость, о которой она читала только в книгах. — Что вы делаете? Я же просила… Я умоляла вас не трогать мою посуду металлическими предметами! Это специальное покрытие!
Свекровь обернулась, вытирая потные руки о… Боже, о льняное полотенце ручной работы, которое Марина привезла из Прованса и использовала только для сервировки стола. На бежевой ткани расплывались жирные оранжевые пятна.
— Ой, да не трясись ты над своими тряпками и железками! — отмахнулась Тамара Игоревна, снова с силой скребанув ложкой по дну сковороды. — Покрытие, покрытие… Ерунду всякую покупаете за бешеные деньги, а оно и яйца выеденного не стоит. Вот у нас чугунная сковорода с тридцать пятого года служит, и ничего! А тут — тьфу, одно название. Я вот зажарочку для борща делаю. Антоша звонил, сказал, что с работы едет голодный. А у тебя что в холодильнике? Мышь повесилась! Одни листья да йогурты. Мужика кормить надо, а не травой пичкать!
Марина медленно поставила пакет на пол. Ноги дрожали. Это был третий день «визита» свекрови, который изначально планировался как «заехать на часок, передать гостинцы», но плавно перетёк в полномасштабную оккупацию.
Антон, её муж, стоял в дверях, не решаясь войти. Он видел лицо жены, видел пятна на полотенце, слышал скрежет ложки, но, как всегда, выбрал тактику страуса.
— Мам, ну Маша же просила… — промямлил он тихо, стараясь не смотреть Марине в глаза. — Это и правда дорогая посуда.
— Дорогая! — передразнила свекровь, картинно закатывая глаза. — Для матери ничего не должно быть дорого! Я тебя растила, ночей не спала, последнее отдавала! А вы мне — «посуда»! Стыдно, Антон! Стыдно! Жена-то ладно, она чужая, ей не понять материнского сердца, но ты-то! Ты же мой сын!
Она так ловко перевернула ситуацию, так мастерски выставила себя жертвой, что Марина на секунду даже растерялась. Это было искусство — чёрная магия манипуляции.
— Антон, — Марина повернулась к мужу. Её голос звучал тихо, но в этой тишине звенела сталь. — Выведи маму из кухни. И объясни ей, что завтра к утру её здесь быть не должно. Мы договаривались на два дня. Прошло три.
— Что?! — Тамара Игоревна бросила ложку прямо в сковороду. Брызги жира полетели на варочную панель, на белоснежный фартук гарнитура. — Ты гонишь меня? Мать своего мужа? Из дома моего сына?!
— Из МОЕГО дома, Тамара Игоревна, — поправила Марина, делая акцент на каждом слове. — Из квартиры, купленной мной в ипотеку за три года до встречи с вашим сыном. И ипотеку эту я закрыла тоже сама, полгода назад. Антон к этим стенам не имеет никакого отношения, кроме штампа в паспорте и прописки, которую я, по глупости, ему сделала.
Повисла звенящая тишина. Свекровь побагровела. Её полные щеки затряслись от негодования. Она перевела взгляд на сына, ожидая поддержки, защиты, мужского слова.
— Антоша, ты слышишь? — прошипела она, хватаясь за сердце (этот жест был отработан годами). — Ты слышишь, как эта… эта торговка со мной разговаривает? Она куском хлеба меня попрекает! Квадратными метрами! Я же говорила тебе, сынок, не пара она тебе! Высокомерная, злая, бездетная! Ей только деньги нужны да карьера!
Антон сжался. Ему было тридцать два года, он был здоровым, крепким мужчиной, менеджером среднего звена, но сейчас, под перекрестным огнем двух женщин, он выглядел как нашкодивший первоклассник.
— Мариш, ну зачем ты так резко? — он сделал шаг к жене, пытаясь приобнять её, но Марина отшатнулась, как от прокаженного. — Мама просто хотела как лучше. Борщ сварить. Ну, испортила сковородку, ну купим новую, я добавлю…
— Ты добавишь? — Марина горько усмехнулась. — Ты за коммуналку третий месяц «добавляешь». Антон, дело не в сковородке. Дело в границах. Твоя мать роется в моём белье, переставляет мою мебель, выбрасывает мои вещи. Вчера она выкинула мои витамины за сто долларов, сказав, что это «химия»! Сегодня она уничтожила посуду. А завтра что? Она ляжет с нами в постель, чтобы проверять, правильно ли я исполняю супружеский долг?
— Как тебе не стыдно! — взвизгнула Тамара Игоревна. — Пошлячка! Я о внуках мечтаю, а она…
— Хватит! — Марина подняла руку, останавливая поток грязи. — Я устала. Я иду в душ. У вас есть вечер, чтобы собрать вещи. Антон, это касается и тебя, если ты не решишь этот вопрос. Утром я хочу пить кофе на своей кухне в тишине. Одной. Без банок, без запаха уксуса и без истерик.
Она развернулась и ушла в спальню, чувствуя спиной ненавидящий взгляд свекрови. Закрыв дверь, Марина сползла по стене на пол. Руки тряслись так, что она не могла расстегнуть пуговицы блузки.
Как это произошло? Как она, сильная, независимая женщина, руководитель отдела логистики крупной компании, превратилась в заложницу в собственном доме? Всё начиналось так невинно. Антон казался мягким, добрым, понимающим. «Маменькин сынок», — говорили подруги. «Заботливый сын», — думала Марина. Он так трогательно рассказывал о маме, которая живет одна в области, скучает.
Когда Тамара Игоревна приехала в первый раз, она привезла пирожки. Была тихой, улыбчивой. «Ой, Мариночка, как у тебя чисто! Ой, какая ты умница!». Это была разведка боем. Свекровь щупала почву, искала слабые места. И нашла. Доброта Марины, её желание угодить мужу, её воспитание, не позволяющее хамить старшим — всё это стало воротами для вторжения.
Второй визит был дольше. Третий — с ночевкой. А сейчас Тамара Игоревна приехала «полечить зубы» в столичной клинике. Клиника, разумеется, за счёт Марины (Антон сказал: «Мариш, у меня сейчас туго, премию задержали, а у мамы острая боль, помоги, пожалуйста, я отдам»). И вот она здесь. Неделю. Зубы вылечены, но уезжать никто не собирается.
Марина встала, подошла к зеркалу. На неё смотрела красивая, но невероятно уставшая женщина. Тени под глазами залегли глубокими бороздами. Волосы, обычно уложенные в идеальную прическу, сейчас висели безжизненными прядями.
— Ты позволила этому случиться, — сказала она своему отражению. — Ты пустила лису в лубяную избушку. Пора выгонять.
В дверь тихо постучали. — Мариш, можно? — голос Антона был виноватым, заискивающим. Марина открыла. Муж стоял на пороге с чашкой чая. — Я тебе чайку принёс. С мятой. Ты успокойся, пожалуйста. Мама… она просто старой закалки. Она не понимает этот твой минимализм, эти дорогие вещи. Для неё сковородка — это просто кусок железа. — Антон, она испортила вещь за двадцать тысяч рублей, — устало сказала Марина, не беря чашку. — И дело не в цене. Дело в том, что она считает этот дом своим. И ты ей потакаешь. — Ну не могу же я её выгнать сейчас, на ночь глядя! — Антон всплеснул руками, едва не расплескав чай. — Последний автобус уже ушёл. А на такси до Серпухова — это же бешеные деньги! — У меня есть деньги, — отрезала Марина. — Я вызову ей бизнес-класс, если нужно. Лишь бы её здесь не было. — Тань, ну потерпи до выходных, а? — заныл Антон. — В субботу я сам её отвезу. Обещаю. Ну пожалуйста. Ради меня. Не устраивай войну. Она же плачет на кухне, у неё давление поднялось.
Манипуляция давлением. Классика. Марина знала, что тонометр покажет идеальные 120 на 80, но спектакль будет сыгран до конца, с корвалолом и стонами.
— Хорошо, — сказала Марина, чувствуя, как совершает ошибку. — До субботы. Но с одним условием: она не заходит в мою спальню, не трогает мои вещи и не готовит на моей кухне. Еду заказываем или готовлю я. — Конечно, конечно! — обрадовался Антон, пытаясь поцеловать её в щеку. — Ты у меня золото! Я ей всё объясню.
Он убежал «объяснять». Через минуту из кухни донесся громкий шёпот свекрови: — Подкаблучник! Тряпка! Условие она ставит! Ишь, барыня! Ничего, Антоша, вода камень точит. Мы её перевоспитаем. Семья — это труд, сынок. Я ж для тебя стараюсь. Квартира-то хорошая, большая. Если правильно подойти…
Марина закрыла глаза. Она всё слышала. «Если правильно подойти». Они уже делили её шкуру. Они уже планировали, как будут «перевоспитывать» хозяйку квартиры.
Суббота наступила через два дня, которые показались Марине вечностью. Она приходила с работы поздно, закрывалась в спальне и работала, стараясь не выходить. Тамара Игоревна вела партизанскую войну. То «случайно» переставит обувь, то «постирает» кашемировый свитер Марины в машинке на 60 градусах (он сел и стал размером на куклу), то громко, демонстративно говорит по телефону с родственниками, обсуждая «невестку-змею».
В субботу утром Марина проснулась от странного шума. Кто-то двигал мебель. Она взглянула на часы: 8:00. Выходной. Накинув халат, она вышла в гостиную и замерла.
В центре комнаты стояли два незнакомых мужика в грязных комбинезонах. Они двигали её итальянский диван к стене. Тамара Игоревна руководила процессом, размахивая руками как дирижер. — Правее! Ещё правее! Вот так! А здесь мы поставим стенку! Антоша, сынок, не стой столбом, помоги мужикам!
Антон, в домашних трениках, покорно тащил какой-то старый комод… Откуда здесь комод?!
— Что здесь происходит? — голос Марины сорвался на крик.
Тамара Игоревна обернулась, сияя как начищенный самовар. — О, проснулась, спящая красавица! А мы тут перестановку затеяли! Я же говорила Антоше — неуютно у вас, пусто как в больнице. А у тети Вали, помнишь Валю, сестру мою двоюродную? У неё лишняя стенка «Альбина» стояла, почти новая, девяносто восьмого года! И комод румынский! Добротные вещи! Вот, братья привезли с утра пораньше, пока пробок нет. Сейчас расставим, шторы поменяем — я свои привезла, с ламбрекенами, бархатные! — и заживём как люди!
Марина смотрела на этот апокалипсис вкуса. Стенка «Альбина» из дсп цвета «гнилая вишня». Облезлый комод. Два грузчика в грязной обуви на её паркете из натурального дуба. И счастливый Антон, который тащит этот хлам в её квартиру.
— Вон, — прошептала Марина.
— Что? — переспросила свекровь, продолжая улыбаться. — Тебе понравится, Леночка! Уют будет, гнездышко!
— Я сказала — ВОН!!! — Марина закричала так, что грузчики замерли, едва не уронив комод на ногу Антону. — Вон отсюда! С этой мебелью, с этими тряпками, с этой вашей… деревенской простотой! Немедленно!
— Ты чего истеришь? — Антон поставил комод. Его лицо потемнело. — Мама старалась, договаривалась, люди везли… Это подарок!
— Подарок?! — Марина подошла к мужу вплотную. — Ты притащил в мой дом этот мусор без моего спроса? Ты позволяешь своей матери уродовать моё жильё? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?!
— Не смей называть подарки матери мусором! — взвизгнула Тамара Игоревна, грудью вставая на защиту сына и комода. — Неблагодарная! Мы к тебе со всей душой, мы уют хотим создать! А ты… Ты просто зажралась! Тебе бы всё выкинуть, всё новое купить! А вещи беречь надо! Традиции беречь надо!
— Традиции?! — Марина расхохоталась, и этот смех был страшным. — Ваши традиции — это навязывание своей воли? Это неуважение? Это грязь?! Я терпела неделю. Я терпела испорченные вещи, вонь, ваши советы. Но превращать мою квартиру в склад старого хлама я не позволю!
Она повернулась к грузчикам. — Ребята, разворачивайтесь. Выносите это всё обратно. Сейчас же. — Хозяйка, нам заплачено за занос, — прогудел один из них. — Выносить — это отдельный тариф. — Я заплачу двойной тариф, — отрезала Марина. — Только уберите это из моей квартиры. И эту женщину с собой прихватите!
— Что?! — Тамара Игоревна аж задохнулась. — Меня? Как мебель?! Антоша! Ты слышал?! Она меня выгоняет вместе с комодом! Скажи ей! Ты мужик или кто?!
Антон стоял посередине комнаты, разрываясь. С одной стороны — разъяренная жена, которая (он знал это точно) не отступит. С другой — мать, которая дергала за ниточки чувства вины с самого его рождения.
— Мариш, ну давай оставим комод в прихожей… — жалко начал он. — Мама правда хотела помочь. Зачем мужиков гонять?
— Ты выбираешь комод? — спросила Марина тихо. — Ты сейчас серьёзно выбираешь между мной и старым комодом твоей тетки?
— Я выбираю мир в семье! — крикнул Антон. — Ты ведешь себя как эгоистка! «Моя квартира, мой паркет, мои правила»! Да, твоя квартира! И что теперь, я здесь права голоса не имею?! Я твой муж! Всё, что твоё — моё! По закону!
Вот оно. Прозвучало.
Марина посмотрела на него так, словно видела впервые. — По закону, милый мой, добрачное имущество разделу не подлежит. Ты здесь прописан временно. Но дело даже не в этом. Дело в том, что ты сейчас, в эту секунду, предал меня. Ты позволил своей матери унижать меня в моём доме и встал на её сторону.
Она пошла в спальню. — Ты куда? Вещи собирать? — ехидно спросила свекровь. — Давно пора! Пусть Антоша нормальную жену приведёт!
Марина вернулась через минуту. В руках у неё была папка с документами и телефон. — Я вызываю полицию, — сказала она спокойным, деловым тоном. — И миграционную службу заодно. Тамара Игоревна, вы ведь не регистрировались по месту пребывания? А живете уже больше разрешенного срока без регистрации для гостей. Шутка. Но участковый будет рад узнать о скандале.
— Ты… ты родную мать ментам сдашь? — прошептала Тамара Игоревна, бледнея.
— Чужую женщину, которая незаконно проникла в моё жилище и пытается портить имущество, — поправила Марина. — Антон, твои чемоданы на антресоли. У тебя 10 минут. Если комод и вы не исчезнете, я пишу заявление.
— Марин, ты блефуешь, — неуверенно сказал Антон. — Мы семья.
Марина молча нажала кнопку вызова на телефоне и включила громкую связь. — Дежурная часть, слушаю вас… — раздался мужской голос. — Здравствуйте, я хочу заявить о бытовом конфликте и угрозах. По адресу Ленинский проспект…
Антон побледнел. Он выхватил телефон у неё из рук и сбросил вызов. — Ты больная! Ты реально больная! Хорошо! Мы уйдем! Подавись своей квартирой!
Он повернулся к матери. — Мам, собирайся. Уходим. — Куда?! — заголосила Тамара Игоревна. — На улицу?! С комодом?! — К тете Вале! Назад поедем! Или в гостиницу! Я не собираюсь ждать ментов! Она же напишет! Ты её не знаешь, она если закусила удила — танк не остановит!
— Проклинаю! — Тамара Игоревна картинно подняла руки к потолку. — Проклинаю этот дом! Ноги моей здесь не будет! Чтоб ты, гадюка, одинокой сдохла!
Грузчики, переглянувшись, молча подхватили стенку «Альбина» и потащили её к выходу, задевая углы. За ними, причитая и оглядываясь, семенила Тамара Игоревна, сгребая в охапку свои сумки. Антон метался по спальне, швыряя свои вещи в чемодан как попало.
— Я подам на развод! — крикнул он из коридора, завязывая шнурки. — И я отсужу половину всего, что мы купили в браке! Телевизор, машину! — Машину я купила в кредит на своё имя и плачу сама, — холодно напомнила Марина, стоя в дверях. — А телевизор… Забирай. Мне не жалко. Лишь бы духу твоего здесь не было.
Через пятнадцать минут квартира опустела.
Марина стояла посреди гостиной. На паркете остались грязные следы от ботинок грузчиков. В воздухе висел запах дешевых духов свекрови и пота. На диване валялась забытая кем-то стоптанная тапка.
Она должна была плакать. Рухнула семья. Муж ушёл. Скандал. Но вместо слёз Марина чувствовала, как расправляются её лёгкие. Она вдохнула полной грудью. Воздух был испорчен, но это был ЕЁ воздух.
Она подошла к окну и распахнула его настежь. Морозный ветер ворвался в комнату, сметая запах «старости» и предательства. Внизу, у подъезда, она увидела Антона, который пытался запихнуть комод в кузов грузовой «Газели», и Тамару Игоревну, размахивающую руками. Они ругались. Свекровь, видимо, теперь пилила сына за то, что он не смог «поставить бабу на место».
Марина смотрела на них сверху вниз, с девятого этажа, и они казались ей маленькими, суетливыми муравьями. — Господи, спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что показали свои истинные лица сейчас, а не когда появились бы дети. Спасибо, что забрали только время и нервы.
Она закрыла окно, отсекая шум улицы. Тишина. Благословенная тишина. Марина взяла телефон. На экране светилось сообщение от банка: «Кредит за машину погашен досрочно». Это она сделала вчера, предчувствуя, что деньги ей понадобятся для новой жизни.
Она пошла на кухню. Сковорода с засохшей зажаркой так и стояла на плите. Марина взяла её, брезгливо поморщилась и… выбросила в мусорное ведро целиком. — Новая жизнь — новая посуда, — сказала она вслух.
Потом она достала бутылку шампанского, которую берегла на Новый Год. Хлопнула пробка. Золотистая пена ударила в нос. Марина налила полный бокал, села на высокий барный стул у своего идеального, пустого, чистого «острова» и подняла тост своему отражению в духовке. — За освобождение от паразитов!
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Любимый муж». Марина усмехнулась. Он уже передумал? Забыл зарядку? Захотел извиниться? Она нажала «Заблокировать контакт». Затем нашла номер «Свекровь» и сделала то же самое.
В квартире было тихо. И в этой тишине Марина слышала, как к ней возвращается самое главное, что у неё пытались отнять — чувство собственного достоинства. Она была дома. И в этом доме больше не было места для тех, кто её не ценит.
Птенчик