В тот день на кухне пахло пригоревшей манной кашей и дорогими духами моей свекрови. Этот запах — «Шанель №5» вперемешку с гарью — я запомнила на всю жизнь. Он стал для меня ароматом конца света.
Я стояла у окна, прижимая ладони к огромному животу. Восьмой месяц. Сын внутри толкался так, будто чувствовал беду и пытался достучаться до меня: «Мама, беги!». Но бежать мне было некуда.
В коридоре звякнула молния чемодана. Этот звук прозвучал громче выстрела.
— Олег, ты уверен, что взял все рубашки? — голос Анны Петровны, моей свекрови, был ровным, деловитым. Так спрашивают, не забыли ли мы зонтик перед прогулкой, а не разрушают ли семью.
Олег вышел из спальни, стараясь не смотреть на меня. Он был бледен, его красивые, всегда такие уверенные руки мелко дрожали, когда он застегивал пуговицу на пальто. Ему было тридцать два года, но сейчас, рядом со своей матерью, он казался напуганным подростком, которого забирают из пионерлагеря, потому что ему там не понравилось.
— Лен… — начал он, глядя куда-то в район моих тапочек. — Ты же понимаешь. Так будет лучше. Мама говорит… в смысле, мы обсудили… Тебе сейчас нервничать нельзя, а у нас сплошные скандалы.
Я молчала. Скандалы? «Скандалами» они называли мои робкие просьбы перестать отдавать половину его зарплаты маме на «представительские расходы», пока мы доедаем пустые макароны. Анна Петровна считала себя аристократкой духа, женщиной, созданной для высокого искусства и красивой жизни, хотя работала всего лишь старшим администратором в филармонии. Я же, простая девчонка из провинции, с её точки зрения, была «генетическим браком», который случайно попал в их благородную семью.
— Ты не переживай, — Анна Петровна шагнула ко мне. Она была безупречна: укладка волосок к волоску, пальто из английской шерсти, прямой, как струна, позвоночник. — Квартира съёмная, оплачена до конца месяца. У тебя есть две недели, чтобы собрать вещи и уехать к родителям в свою… как там называется твоя деревня? В Верхние Ямы?
— В Верхние Лихоборы, — механически поправила я. Голос был чужим, хриплым.
— Неважно, — она небрежно махнула рукой, унизанной кольцами. — Главное, что там воздух чистый. Ребёнку полезно. А Олег… Олег не готов к отцовству. Он творческая натура, ему нужен покой, а не пелёнки и крики. Мы подаём на развод. Алименты, конечно, будут. По закону. С официальной зарплаты.
Я знала его официальную зарплату. Слёзы, которые душили меня последние полчаса, вдруг высохли. Осталась только звенящая пустота.
— Олег, — тихо позвала я. — Ты бросаешь меня? Сейчас? Когда нам рожать через три недели?
Он дёрнулся, как от удара током, но мать уже положила руку ему на плечо. Тяжёлую, властную руку.
— Он не бросает, милочка. Он спасает свою жизнь. Пойдём, сынок. Такси ждёт. Счетчик тикает.
Они ушли. Дверь захлопнулась мягко, но эхо этого звука, казалось, будет гулять по квартире вечно. Я осталась одна. На столе остывала кружка чая, которую я налила ему полчаса назад.
Я села на стул и впервые за этот вечер закричала. Беззвучно, открывая рот, как рыба, выброшенная на лед. Живот скрутило спазмом.
Следующие две недели прошли как в тумане. Я собирала вещи не для того, чтобы уехать к маме — мамы не стало три года назад, а отец давно жил с другой женщиной и пил так, что не узнавал бы меня, даже если бы я приехала с оркестром. Ехать мне было некуда.
Денег, которые оставил Олег — мятая пятитысячная купюра на тумбочке, словно чаевые горничной, — хватило на еду и витамины на пару дней.
Я нашла комнату. Не квартиру — крохотную комнату в общежитии на окраине города, в районе, где по вечерам страшно выходить даже на балкон. Хозяйка, грузная женщина с одышкой, посмотрела на мой живот и скривилась:
— С дитём пущу, но если будет орать ночами — выселю в 24 часа. И предоплата за два месяца.
Я отдала всё, что у меня было: свои «гробовые» сбережения, которые тайком откладывала с подработок копирайтером. Осталось полторы тысячи рублей.
Роды начались ночью, под звуки пьяной драки за стеной. Скорую я вызвала сама.
В роддоме на меня смотрели с той особой смесью жалости и брезгливости, которая предназначается «одиночкам».
— Где папаша? — буркнула акушерка, заполняя карту. — Сбежал?
— В командировке, — соврала я, кусая губы от схватки.
— Все они в командировке…
Родился сын. Димка. Маленький, сморщенный, с красным личиком и удивительно серьёзными глазами. Когда мне положили его на грудь, я поняла, что умру, но не дам ему пропасть. Это было не нежное материнское чувство из рекламы подгузников. Это была ярость. Ярость загнанной в угол волчицы.
Выписка была самым страшным днем. Других мам встречали мужья с букетами, бабушки с шариками, фотографы. Я вышла из дверей роддома в старом пуховике, который едва сходился на груди, с кульком в руках. Меня встретил только ноябрьский ледяной дождь.
Я шла до остановки автобуса, прикрывая Димку полой куртки, и шептала: «Ничего. Ничего, сынок. Мы им всем покажем. Мы выживем».
Первые полгода были адом. Денег не хватало катастрофически. Алименты от Олега приходили исправно — 1800 рублей в месяц. Видимо, Анна Петровна устроила его официально на четверть ставки куда-то к знакомым, чтобы платить копейки. Этих денег хватало ровно на одну пачку хороших подгузников.
Я научилась варить суп из куриных спинок. Научилась стирать пелёнки хозяйственным мылом до крови на костяшках пальцев, потому что порошок был роскошью. Научилась спать по два часа в сутки.
Но самое страшное было не голод. Самое страшное — это тишина телефона. Ни одного звонка. Я знала через общих знакомых, что у Олега «новая жизнь», что он ходит на выставки, что мама возит его в санатории «восстанавливать нервную систему». О сыне они не вспоминали. Я для них умерла.
Перелом случился в канун Нового года. Димке было четыре месяца. У меня оставалось сто рублей и полпачки гречки. В соседней комнате общежития жила студентка Аня. Она заглянула ко мне вечером, увидела мой пустой стол и заплаканные глаза.
— Ленка, ты чего? Праздник же!
— У меня праздник отменяется, — буркнула я. — Ешь, если хочешь, гречку.
— Дура ты, — беззлобно сказала Аня. — Слушай, у нас на этаже парни хотят пир устроить, а готовить никто не умеет. Продукты есть, а руки у всех из… ну ты поняла. Ты же классно готовишь? Я видела, как ты из ничего пирог сделала.
— Ну?
— Испечешь им пару тортов и салатов настрогаешь? Они заплатят. Тысячу дают.
Тысяча рублей казалась мне тогда миллионом. Я согласилась.
В ту ночь, пока Димка спал, я колдовала на общей кухне, отбиваясь от тараканов. Я пекла «Наполеон» по рецепту своей бабушки — тончайшие коржи, заварной крем с капелькой коньяка (который Аня выпросила у парней). Я резала, взбивала, украшала.
Утром парни, попробовав торт, чуть не съели тарелку.
— Слушай, мать, это бомба! — сказал один из них, староста этажа. — А на Рождество можешь такой же сделать? Я домой хочу съездить, маму порадовать. Заплачу полторы.
В этот момент в моей голове что-то щёлкнуло. Я посмотрела на остатки крема в миске, на довольные лица студентов и поняла: вот оно.
Я начала печь.
Сначала для своих, в общаге. Брала дешевле, чем в магазине, но качество было домашним. Потом заработало сарафанное радио. С коляской, в которую вместо игрушек я складывала коробки с тортами, я моталась по всему району. Димка спал, а я тащила заказ в ближайший офис или парикмахерскую.
Я спала по три часа. Руки были постоянно обожжены духовкой. Ноги гудели так, что вечером я не могла стоять. Но у меня появились деньги. Сначала на мясо. Потом на новый комбинезон Димке. Потом я начала откладывать.
Через два года я съехала из общежития в «однушку».
Через четыре — открыла крошечный цех и наняла первую помощницу.
Через семь лет я купила свою первую квартиру.
Я не просто выжила. Я построила крепость.
Но я никогда не забывала запах «Шанели» и гари. Он стал моим топливом. Каждый раз, когда мне хотелось сдаться, я вспоминала спину мужа и холодный голос свекрови: «Он не готов к отцовству».
Димка рос крепким мальчишкой с серьёзными глазами. К десяти годам он уже знал, сколько стоит килограмм муки, умел рассчитать рентабельность партии тортов и ни разу не попросил у меня iPhone, как его одноклассники. Не потому, что я не могла купить. Просто он понимал.
Помню, как в третьем классе его учительница позвонила мне и сказала встревоженным голосом:
— Елена Сергеевна, ваш сын на перемене считает не игрушки, а какие-то накладные расходы. Это нормально для ребёнка?
Я усмехнулась:
— Он растёт в семье, где работа — это не повинность, а способ выжить. Это нормальнее, чем вы думаете.
К пятнадцати годам Димка был выше меня на голову, ходил в спортзал и иногда подменял меня в кондитерской, когда я уезжала на встречи с поставщиками. Однажды я застала его за прилавком: он упаковывал торт для пожилой женщины и терпеливо объяснял ей, какой крем лучше держит форму в жару.
— Мам, тётя Галя сказала, что я вежливее тебя, — сообщил он с улыбкой, когда клиентка ушла.
— Потому что ты не помнишь, как мы ели одну гречку на двоих, — ответила я и обняла его. — А я помню. И никогда не забуду.
Первую кофейню-кондитерскую я открыла, когда Димке было восемь. Крошечная точка на двадцать квадратных метров в спальном районе. Название придумал он сам, выводя буквы маркером на листе бумаги: «Светлая». Просто и понятно.
— Мам, а почему «Светлая»?
— Потому что в темноте мы нашли свет, — ответила я.
Люди потянулись. Сначала из любопытства, потом — потому что было вкусно и по-домашнему. Я не экономила на продуктах, не нанимала случайных людей, сама вставала в пять утра, чтобы проверить каждую партию теста. Моё имя стало гарантией качества.
Через три года — вторая точка. Ещё через два — третья. Небольшая сеть из пяти кофеен, франшиза, которую начали покупать предприниматели из других городов. Я не стала миллионершей. Но у меня появилось то, чего не было раньше: уверенность. Я могла спать спокойно, зная, что завтра на счету будут деньги, что сын оденет что захочет, а не то, что осталось после распродажи.
Я купила двухкомнатную квартиру над одной из кофеен. Светлую, с панорамными окнами и кухней, где поместился огромный стол — я мечтала о таком с тех пор, как резала торты на облезлой тумбочке в общаге. По вечерам мы с Димкой садились за этот стол, пили чай и обсуждали планы.
— Мам, а ты когда-нибудь жалела, что я родился? — спросил он как-то.
Я замерла с кружкой в руках.
— Ни секунды, сын. Ты — единственное, что меня спасло. Если бы не ты, я бы сломалась.
Об Олеге я не вспоминала годами. Иногда, когда Димка задавал вопросы про отца, я отвечала коротко:
— Он не готов был к семье. Так бывает. Мы справились без него.
Я не хотела растить сына на ненависти. Но и врать не собиралась.
Однажды, когда Димке было четырнадцать, он вернулся из школы бледный и молчаливый. Села рядом, взяла за руку:
— Что случилось?
— Одноклассник сказал, что видел моего отца. В кафе. С другой семьей. У него ещё двое детей.
Я сглотнула.
— И что ты чувствуешь?
Димка пожал плечами:
— Ничего. Он для меня чужой. Но… мам, а он хоть раз спросил про меня?
— Нет, сын. Ни разу.
Он кивнул, встал и ушёл к себе. Больше мы эту тему не поднимали.
Алименты приходили исправно. Полторы тысячи рублей. Я не судилась, не требовала пересмотра, хотя могла. Мне было противно даже думать об этих деньгах. Я складывала их в отдельный конверт и откладывала — когда-нибудь верну ему всё до копейки.
В мои сорок лет жизнь наладилась настолько, что я впервые за долгие годы почувствовала себя свободной. Димка учился в техникуме на программиста, встречался с хорошей девочкой из приличной семьи, иногда помогал мне в кофейнях. Дела шли ровно, без авралов и кредитов. Я даже начала ходить на йогу.
И вот тогда, в один промозглый октябрьский вечер, когда дождь лил как из ведра, в дверь моей квартиры позвонили.
Я открыла дверь и застыла.
На пороге стояла сгорбленная старушка в выцветшем драповом пальто, которое когда-то, наверное, было дорогим, но теперь протёрлось на локтях. В руках она держала полиэтиленовый пакет, из которого торчал угол потрёпанного паспорта. Седые волосы, когда-то уложенные по всем правилам парикмахерского искусства, теперь были небрежно стянуты резинкой. Но главное — глаза. Выцветшие, усталые, но всё ещё с той самой горделивой складкой у переносицы.
Я узнала её не сразу. Только когда она подняла руку к подбородку — этот знакомый жест, которым она когда-то поправляла воротник дорогой блузки, — меня пронзило.
Анна Петровна.
Моя бывшая свекровь.
Мы молча смотрели друг на друга секунд десять. Она первая опустила глаза.
— Лена… Елена Сергеевна, — голос дрогнул. — Простите, что пришла. Мне некуда больше идти.
Я не приглашала её войти. Стояла, держась за дверную ручку, и чувствовала, как внутри поднимается волна — не гнева, как я ожидала, а какого-то ледяного спокойствия.
— Зачем вы пришли?
— Я… — она сглотнула, стараясь сохранить остатки достоинства. — У меня больше нет никого. Олег погиб три года назад. Авария. Его… его вторая жена отказалась от меня. Я жила у них, но она продала квартиру и уехала. Я осталась одна. Пенсии хватает только на комнату в общежитии, но там… там невозможно. Я больна. Мне нужны лекарства.
Я слушала и думала: как же странно устроена жизнь. Эта женщина выгнала меня беременную, обрекла на нищету, на годы унижений. А теперь стоит передо мной, как побитая собака, и просит подачки.
— Почему вы решили, что я вам помогу?
Анна Петровна подняла на меня глаза. В них не было ни наглости, ни расчёта. Только отчаяние.
— Потому что у меня нет выбора. И потому что… — она запнулась. — Потому что я была не права. Я отняла у Димки отца. Я разрушила вашу семью. Я… я была ужасной. Я знаю. Но я прошу не за себя. Я прошу ради того ребёнка, которого когда-то лишила дома.
Я впустила её в квартиру. Не из жалости. Из любопытства. Мне хотелось услышать всё.
Мы сели за кухонный стол. Я заварила чай. Она держала кружку дрожащими руками и говорила. Говорила о том, как Олег после развода со мной женился на «правильной» девушке из «хорошей» семьи. Как та девушка родила ему двоих детей. Как они жили в трёхкомнатной квартире, которую Анна Петровна купила на свои накопления. Как однажды Олег разбился на машине — пьяный, ночью, на трассе.
— Его жена… Вика… Она продала квартиру через полгода после похорон. Сказала, что переезжает к родителям в другой город. Мне предложила остаться в общежитии. Дала двадцать тысяч и сказала: «Вы сами виноваты, что всё вложили в чужую семью».
Я слушала и думала: карма. Она существует.
— А Димка? — вдруг спросила Анна Петровна. — Он… он вырос?
— Ему восемнадцать. Учится на программиста. Работает. Помогает мне.
— Он… злится на меня?
Я усмехнулась:
— Он о вас не знает. Я не рассказывала ему про вас. Только про отца. Коротко.
Анна Петровна заплакала. Тихо, без рыданий, по-старушечьи.
Я не прогнала её. Но и не пожалела.
Я приняла решение, которое удивило всех.
Я позвонила директору благотворительного центра, который открыла полгода назад при одной из своих кофеен. Это был мой социальный проект — небольшой дом для одиноких пожилых людей, где им предоставляли жильё, питание и уход за символическую плату.
— Ирина Валерьевна, у меня для вас новый постоялец. Оформите, пожалуйста, отдельную комнату. Всё оплачу лично.
Я повернулась к Анне Петровне:
— Я помогу вам. Вы получите комнату, питание, лекарства и уход. Но при одном условии: там никто не узнает, кем вы мне приходитесь. Вы будете просто одной из постояльцев. Мы с вами больше не увидимся. Это мой подарок вам. И моя месть одновременно.
Анна Петровна смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Почему ты не выгоняешь меня?
— Потому что я не вы, — ответила я. — Я знаю, что такое — остаться одной. Но я не хочу становиться такой, как вы. Это моя победа. Не ваше спасение.
Она уехала на следующий день. Димка ничего не знал. Друзья недоумевали. Мать по телефону кричала:
— Ты что, святая?! После всего, что она сделала!
Я не святая. Я просто поняла: месть — это не унижение врага. Месть — это показать ему, кем ты стал, пока он падал.
Анна Петровна получила крышу над головой. Но потеряла меня навсегда.
А я — получила свободу. От прошлого.
Мачеха. Рассказ.