Голос Тамары Ильиничны, звонкий и требовательный, как пионерский горн, разносился по всему подъезду, отражаясь от свежевыкрашенных стен и проникая даже сквозь двойные двери соседей. Она стояла перед закрытой дверью квартиры сына, остервенело дергая ручку и пытаясь с силой, достойной лучшего применения, втолкнуть свой старый ключ в новенькую, блестящую хромом замочную скважину. Рядом с ней на бетонном полу стояли два объемных клетчатых баула, из которых торчали пучки увядающего укропа и горлышко банки с чем-то мутно-белым.
Ирина, поднимавшаяся по лестнице на третий этаж, замедлила шаг. Она остановилась на пролет ниже, прижавшись к стене и стараясь унять бешеное сердцебиение. Каждый визит свекрови был для неё испытанием на прочность, но сегодня ситуация была особенной. Сегодня был день «Ч». День, когда лопнуло терпение, копившееся пять лет, и сработал план обороны собственной крепости.
Она глубоко вздохнула, поправила ремешок сумки на плече и, нацепив на лицо маску вежливого спокойствия, продолжила подъем.
– Тамара Ильинична, добрый вечер, – произнесла она, выходя на лестничную площадку. – Не стоит так кричать, соседи полицию вызовут. И дверь ломать не надо, она денег стоит.
Свекровь резко обернулась. Её лицо, обрамленное тугими кудрями химической завивки, пылало праведным гневом, а маленькие глазки метали молнии.
– А, явилась! – воскликнула она, упирая руки в бока. – Ты посмотри на неё! Я тут битый час стою, надрываюсь, звоню, стучу! Почему ключ не подходит? Вы что, замок сменили?
– Сменили, – спокойно подтвердила Ирина, доставая из сумочки связку ключей. – Вчера вечером. Мастер приходил.
– И мне, матери, даже не сообщили? – Тамара Ильинична задохнулась от возмущения. – Я приехала, привезла продукты, забочусь о вас, неблагодарных, а меня носом в дверь? Давай сюда новый ключ, немедленно! Мне нужно мясо в морозилку положить, оно потекло уже!
Ирина подошла к двери, но открывать не спешила. Она встала так, чтобы загородить собой проход, и посмотрела свекрови прямо в глаза. Раньше она бы стушевалась, начала оправдываться, суетливо искать дубликат ключа, лишь бы «мама» не ругалась. Но то, что произошло два дня назад, выжгло в ней всякое желание быть хорошей девочкой.
– Ключа для вас нет, Тамара Ильинична, – твердо сказала она. – И не будет.
Повисла звенящая тишина. Свекровь смотрела на невестку так, будто та вдруг заговорила на суахили или отрастила вторую голову.
– Ты… ты что несешь? – прошипела она, понизив голос до зловещего шепота. – Перегрелась на работе? Я – мать твоего мужа! Я – бабушка ваших будущих детей! Это квартира моего сына!
– Это квартира, купленная нами в ипотеку, которую мы платим из общего бюджета, а первый взнос, напомню, был от продажи моей бабушкиной «двушки», – парировала Ирина. – Но дело даже не в метрах. Дело в том, что вы, Тамара Ильинична, перешли все границы.
Свекровь всплеснула руками, чуть не задев банку в пакете.
– Границы?! Я к вам с душой! Я вам помогаю! Вы же, молодежь, ничего не умеете! Питаетесь химией, деньги транжирите! Я приехала ревизию провести, порядок навести, а мне – «границы»?
– Вот именно, ревизию, – Ирина почувствовала, как внутри поднимается холодная волна гнева. – Давайте вспомним позавчерашний день. Мы с Витей были на работе. Вы пришли, открыли дверь своим ключом. И что вы сделали?
– Я навела порядок в холодильнике! – гордо заявила Тамара Ильинична. – Там же черт ногу сломит! Стояли какие-то банки с плесенью, сыр этот вонючий, заграничный, тьфу! Я все выбросила, помыла полки, загрузила нормальной еды – щей наварила кастрюлю, котлет накрутила.
– Вы выбросили дор блю, который стоил три тысячи рублей, – начала перечислять Ирина, загибая пальцы. – Вы вылили в унитаз соус песто, который я готовила полдня, потому что он вам показался «зеленой жижей». Вы выкинули упаковку стейков мраморной говядины, потому что решили, что мясо потемнело и испортилось. А главное – вы переложили все мои крема из дверцы холодильника в шкаф в ванной, где жарко, и они теперь расслоились. Ущерб, Тамара Ильинична, тысяч на пятнадцать. Но дело не в деньгах. Дело в том, что вы лазаете по моим полкам.
– Я спасала вас от отравления! – взвизгнула свекровь. – Этот твой сыр – отрава! А мясо? Нормальное мясо должно быть красным, а не с прожилками жира, это же холестерин сплошной! Я вам куриных грудок привезла, диетических! И супчик!
– Супчик, который вы варите на костях, которые сами же обгладывали неделю назад? – не выдержала Ирина.
– Это навар! – оскорбилась Тамара Ильинична. – Ты, Леночка, то есть Ирочка, совсем зажралась. В девяностые мы радовались любой косточке. А ты… Ты просто не хозяйка. У тебя в холодильнике бардак. Йогурты какие-то, травка в лоточках… Где нормальная еда? Где сало? Где варенье? Я вот привезла вам огурцов соленых, капусты квашеной. Бери, ешь, набирайся здоровья!
Ирина посмотрела на банки в сумках. Мутная жидкость в банке с огурцами доверия не внушала, а запах кислой капусты пробивался даже сквозь полиэтилен.
– Мы не едим столько соленого, Вите нельзя, у него почки, – устало сказала Ирина. – Тамара Ильинична, я просила вас сто раз: не приходить без звонка. Не трогать мои вещи. Не проводить «инспекции». Вы не слышите. Вы считаете, что раз у вас есть ключ, то это филиал вашей кладовки. Поэтому замки сменены.
– Да как ты смеешь! – свекровь шагнула вперед, пытаясь оттеснить Ирину от двери своим массивным корпусом. – Я сейчас Вите позвоню! Он тебе устроит! Он матери дверь откроет!
– Звоните, – кивнула Ирина. – Он как раз скоро должен подъехать.
Тамара Ильинична, пыхтя и бормоча проклятия, достала из кармана необъятного плаща кнопочный телефон. Трясущимися пальцами она начала нажимать кнопки, при этом косясь на Ирину, как на врага народа.
– Алло! Витенька! Сынок! – закричала она в трубку так, что Ирина поморщилась. – Ты представляешь, что твоя жена удумала? Она меня в дом не пускает! Замки сменила! Я стою тут на лестнице, как побирушка, с тяжелыми сумками, ноги гудят, сердце колет! Она меня убить хочет! Приезжай немедленно, разберись с этой хамкой!
Она слушала ответ сына, и выражение её лица менялось с торжествующего на недоуменное.
– Что значит «я знаю»? Ты знал про замки? Витя! Ты что, позволил ей? Ты подкаблучник? Мать родную на лестнице держишь? Что? Устал? От чего ты устал? От маминой заботы? Да я вам жизнь посвятила!
Она бросила трубку и посмотрела на Ирину с ненавистью.
– Спелись, значит… Ну ничего. Он сейчас приедет, я ему в глаза посмотрю. Он не посмеет мать выгнать.
Ирина молча повернулась к двери, вставила ключ, открыла замок.
– Я захожу, – сказала она. – А вы, Тамара Ильинична, ждите Витю здесь. В квартиру я вас не пущу.
– Это мы еще посмотрим! – рявкнула свекровь и попыталась просунуть ногу в проем, как заправский коммивояжер.
Но Ирина была готова. Она ловко проскользнула внутрь и с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед носом родственницы. Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
Ирина прислонилась спиной к прохладному металлу двери и закрыла глаза. За дверью бушевала буря. Тамара Ильинична колотила кулаками по обшивке, пинала порог и выкрикивала обвинения, от которых вяли уши.
– Неблагодарная! Змея подколодная! Я на тебя в опеку напишу, что ты мужа голодом моришь! Я участкового вызову! Открой, кому говорю! У меня капуста киснет!
Ирина прошла на кухню, стараясь не слушать эти вопли. На кухне было идеально чисто и пусто. После «набега» свекрови холодильник сиял девственной, пугающей чистотой. Ирина открыла дверцу. На полке сиротливо стояла кастрюля с теми самыми «щами», которые сварила свекровь. Запах прокисшей капусты и старого жира ударил в нос. Ирина, не раздумывая, достала кастрюлю и вылила содержимое в унитаз, сразу же смыв два раза. Кастрюлю она выставила на балкон – отмывать её сейчас не было сил.
Она налила себе воды, руки немного дрожали. Все эти годы она терпела. Терпела, когда свекровь приходила в семь утра в субботу, чтобы «протереть пыль на шкафах». Терпела, когда она перестирывала белье Ирины своим дешевым порошком, от которого у Ирины начиналась чесотка, потому что «твой гель не отстирывает». Терпела бесконечные советы о том, как надо угождать мужу.
Но холодильник стал последней каплей. Это было личное пространство, сакральное место хозяйки. Когда Ирина увидела, как ее тщательно отобранные продукты летят в мусорку, а на их месте воцаряются банки с мутным рассолом и кастрюли с варевом, от которого у Вити потом изжога, она поняла: или она отстоит свои границы сейчас, или они разведутся. Потому что жить в филиале квартиры свекрови она больше не могла.
Шум за дверью стих. Видимо, Тамара Ильинична устала или решила сберечь силы для финальной битвы с сыном.
Через двадцать минут в замке зашуршал ключ. Ирина напряглась. Дверь открылась, и на пороге появился Виктор. Вид у него был измученный. Галстук сбился набок, под глазами залегли тени.
За его спиной маячила Тамара Ильинична, уже не такая воинственная, но все еще полная решимости.
– Ну вот, сынок, видишь? – запричитала она, пытаясь протиснуться следом за ним. – Жена твоя совсем стыд потеряла. Заперлась, мать на пороге держит. Давай, заноси сумки, там котлетки, я сама лепила, старалась…
Виктор остановился в прихожей, перегораживая матери путь. Он поставил свой портфель на тумбочку и обернулся.
– Мама, сумки оставь здесь, на коврике. В квартиру ты не зайдешь.
Тамара Ильинична застыла с открытым ртом. Пакет с капустой выскользнул из её рук и шлепнулся на пол.
– Что? – прошептала она. – Витенька, ты что говоришь? Ты гонишь мать? Из-за этой… вертихвостки?
– Мама, прекрати оскорблять Иру, – голос Виктора был тихим, но твердым. Он долго шел к этому разговору. Вчера вечером, когда Ирина рыдала над пустым холодильником и испорченными продуктами, они проговорили до трех часов ночи. Виктор впервые осознал масштаб катастрофы. Он всегда думал: «Ну, мама такая, она хочет как лучше». Но вчера он увидел чеки за выброшенные продукты и понял, что мама не просто «хочет как лучше», она уничтожает их жизнь, их бюджет и нервную систему его жены.
– Я не гоню, – продолжил он. – Я прошу тебя уйти. Мы же договаривались: ты звонишь перед приходом. Ты не звонила. Ты воспользовалась ключом, чтобы прийти без нас и навести свои порядки. Ты выбросила наши продукты. Мама, это воровство и вредительство.
– Вредительство?! – взвизгнула свекровь. – Я спасала вас! Вы же питаетесь как попало! Я забочусь!
– Нам не нужна такая забота, от которой хочется повеситься, – отрезал Виктор. – Твой суп я есть не буду, у меня от него живот болит. Котлеты твои – сплошной хлеб и лук. Мы взрослые люди, мы сами знаем, что нам есть.
– Ах, вот как вы заговорили… – Тамара Ильинична прищурилась. – Значит, не нужна мать? Оперился? Забыл, кто тебя ночами качал? Кто тебя в институт устроил?
– Не начинай, мам. Это манипуляция. Ключ у тебя был для экстренных случаев. Потоп, пожар. А не для ревизии холодильника. Ты нарушила договор. Поэтому замок сменен. И нового ключа у тебя не будет.
– Да подавитесь вы своим ключом! – заорала она так, что соседская собака за дверью начала лаять. – Ноги моей здесь больше не будет! Прокляну! Знать вас не хочу! Живите в своей грязи, жрите свою плесень! Когда заболеете, ко мне не приползайте!
Она схватила свои баулы. Один из пакетов порвался, и по лестничной площадке покатились сморщенные, потемневшие морковки, которые она тоже привезла в качестве «гостинца».
– Вот! Видите? – она пнула морковку ногой. – Все для вас! А вы… Тьфу!
Она плюнула на коврик перед дверью, развернулась и, тяжело топая, начала спускаться по лестнице. Ее ворчание и проклятия были слышны еще долго, пока не хлопнула дверь подъезда.
Виктор закрыл дверь. Повернул задвижку. Потом посмотрел на Ирину.
– Ну, как ты? – спросил он, устало опускаясь на пуфик.
Ирина подошла и обняла его. От него пахло офисной пылью и стрессом.
– Живая, – сказала она. – Спасибо тебе. Я боялась, что ты сдашься.
– Я тоже боялся, – признался он. – Но когда увидел её лицо… Знаешь, я вдруг понял, что если сейчас не скажу «нет», то мы разведемся. А я не хочу тебя терять из-за квашеной капусты.
Ирина рассмеялась. Смех был нервным, но облегчающим.
– Слушай, там на полу морковка валяется. Надо убрать, а то соседи решат, что мы тут овощебазу ограбили.
– Я уберу, – сказал Виктор. – Иди, отдохни. Ты сегодня герой обороны.
Вечером они сидели на кухне. Холодильник был пуст, но это не пугало. Наоборот, это была свобода. Свобода заполнить его тем, что любят они. Они заказали огромную пиццу – вредную, жирную, с кучей сыра. Ту самую, которую Тамара Ильинична называла «смертью желудка».
– Знаешь, – сказал Виктор, откусывая кусок, – а ведь она правда больше не придет. Она гордая. Обиделась смертельно.
– Месяц продержится, – предсказала Ирина. – А потом начнет звонить и жаловаться на давление.
– Пусть звонит. Но ключ мы ей больше не дадим.
– Никогда, – твердо сказала Ирина.
В дверь позвонили. Ирина и Виктор вздрогнули, переглянувшись. Неужели вернулась?
Виктор подошел к глазку.
– Кто там?
– Доставка продуктов! – раздался бодрый голос курьера.
Ирина выдохнула. Она совсем забыла, что час назад, пока Виктор убирал морковь с лестницы, она сделала заказ в супермаркете.
Через десять минут они разбирали пакеты. Свежий, хрустящий салат. Помидоры черри. Стейки из семги. Йогурты без сахара. И, конечно, новый кусок сыра с плесенью.
Ирина ставила продукты на полки, и каждое движение доставляло ей физическое удовольствие. Это был её холодильник. Её территория. Её правила.
– Вить, – позвала она.
– А?
– А давай завтра замок еще и на нижний, дополнительный, поставим?
Виктор усмехнулся и обнял её за плечи.
– Давай. И видеоглазок. Чтобы уж наверняка.
Они стояли у открытого холодильника, озаренные его холодным светом, и чувствовали себя самыми счастливыми людьми на свете. Потому что счастье – это не только когда тебя понимают. Счастье – это когда никто не лезет в твою жизнь и в твою кастрюлю со своим уставом и прокисшими щами. И иногда ради этого счастья стоит поменять не только замки, но и всю систему отношений с родственниками, даже если это причиняет боль. Зато потом наступает тишина. Благословенная, спокойная тишина, в которой можно наконец-то просто жить.
Приезжай немедленно, — написал отец. — Я должен тебя увидеть, ты должна знать