— А ну пошла вон отсюда! Ты кто такая? Я сейчас полицию вызову! — визгливый женский голос ударил по барабанным перепонкам, стоило только Ирине повернуть ключ в замочной скважине своей собственной квартиры.
Ирина замерла на пороге, не веря своим глазам и ушам. Она ожидала увидеть тишину, слой пыли на комоде и, возможно, засохший фикус, который муж наверняка забывал поливать все эти две недели её командировки. Но вместо этого её встретил запах жареного лука, детский плач и незнакомая грузная женщина в её, Иринином, розовом халате, перегородившая проход в коридор.
— Женщина, это я сейчас полицию вызову, — медленно, стараясь унять дрожь в голосе, произнесла Ирина, опуская чемодан на пол. — Вы что делаете в моей квартире? И почему вы в моем халате?
Незнакомка подбоченилась, и халат на её необъятной груди жалобно натянулся, рискуя лопнуть по швам.
— В твоей квартире? Ишь ты, какая быстрая! Это квартира Виталика, племянника моего! А мы — родственники, гостим тут. А ты кто? Любовница, небось? Ну, Виталик, ну, жук, и тут успел!
В этот момент из кухни, вытирая руки о полотенце, вышла свекровь, Антонина Павловна. Увидев невестку, она на секунду сбилась с шага, её лицо дрогнуло, но тут же приняло выражение оскорбленной добродетели, которое Ирина знала слишком хорошо. Это была маска «я святая женщина, а вы все меня в гроб загоняете».
— Ой, Ирочка… А ты чего так рано? — протянула свекровь, даже не пытаясь изобразить радость. — Виталик говорил, ты только в пятницу будешь. Мы тут… это…
— Что «это», Антонина Павловна? — Ирина шагнула вперед, игнорируя незнакомку, которая продолжала стоять скалой. — Кто эти люди? Почему в моей квартире табор? Почему чужая женщина носит мои вещи?
— Не табор, а семья сестры моей двоюродной, из деревни приехали, зубы лечить, — поджала губы свекровь. — А халат… Ну, Валя свой забыла, не голышом же ей ходить. Ты же добрая, я думала, не пожалеешь для родни.
— Для чьей родни? — Ирина чувствовала, как внутри поднимается горячая волна гнева. — Это не моя родня. И квартира эта — моя. Добрачная. Вашего сына тут только прописка, и то временная, которую я по глупости сделала.
— Вот! Сразу «моё», «твоё»! — всплеснула руками незнакомка Валя. — Тонь, ты глянь на неё! Жадная какая! Мы к Виталику приехали, он нас пригласил, сказал: «Живите, сколько надо, жена всё равно в разъездах, места много».
Ирина перевела взгляд на свекровь. Та отвела глаза, начав поправлять несуществующую складку на скатерти.
— Виталик пригласил? — тихо переспросила Ирина. — Без моего ведома? В мою квартиру, пока я работаю, чтобы закрыть его же кредиты?
— Ну что ты начинаешь, Ира? — зашипела Антонина Павловна, подходя ближе и понижая голос. — Люди с дороги, устали, детям надо где-то спать. У них в деревне дом разваливается, печка чадит, а тут комфорт, горячая вода. Виталик — добрая душа, не то что некоторые. Поживут недельку-другую, полечатся и уедут. Тебе жалко, что ли? У тебя вон три комнаты, одна всё равно пустует.
— Недельку-другую? — Ирина рассмеялась, но смех получился нервным, ломаным. — Антонина Павловна, вы в своем уме? Я возвращаюсь домой, хочу отдохнуть, принять душ, а тут… общежитие! Вонь стоит, как в столовой! Дети орут! А муж где? Где этот «добрая душа»?
— На работе Виталик, где же ему быть, — буркнула свекровь. — Деньги зарабатывает, между прочим.
— Зарабатывает? Он за полгода в дом ни копейки не принес, всё «в бизнес» вкладывает, который прогорает третий раз подряд! — Ирина решительно достала телефон. — Всё. Хватит. Пусть собираются. Сейчас же.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Валя. — Мы гости! Нас пригласили! У нас билеты обратные только через две недели! Куда мы с дитями пойдем? На вокзал? Тонь, скажи ей!
Антонина Павловна выпрямилась, и в её глазах появился тот самый ледяной блеск, который Ирина видела каждый раз, когда свекровь решала, что её авторитет под угрозой. Она шагнула к невестке, вторгаясь в её личное пространство, нависая, давя авторитетом, который действовал на её сына, но на Ирину уже давно не производил впечатления.
— Ира, не позорь семью, — процедила она сквозь зубы. — Выгонишь родню — Виталик тебе этого не простит. Он мужчина, он дал слово. Ты хочешь мужа унизить? Показать, что он в доме никто?
— Он в этом доме — жилец на птичьих правах, если ведет себя как свинья, — отрезала Ирина. — Я даю вам час. Час на сборы. Чтобы через час духу вашего тут не было. Ни вас, Антонина Павловна, ни вашей «сестры», ни её выводка.
— Ах ты, дрянь! — сорвалась свекровь. — Я к тебе всей душой, я тебя как дочку пыталась, а ты… Да если бы не мой Виталик, сидела бы ты в девках со своей квартирой до старости! Кому ты нужна, сухарь черствый, карьеристка! Женщина должна быть мягкой, уступчивой, семью беречь, а ты только деньги считаешь!
— Я считаю деньги, потому что я их зарабатываю. А ваш Виталик только тратит, — Ирина прошла в спальню и замерла.
На её супружеской кровати, на её дорогом шелковом белье, которое она берегла для особых случаев, спали двое чумазых детей лет пяти и семи. Они были в уличной одежде. Рядом, на тумбочке, стояла открытая банка шпрот и лежали куски хлеба. Масло капало прямо на полированную поверхность.
Это стало последней каплей. Тем самым щелчком спускового крючка, после которого дороги назад уже не было.
— Вон! — заорала Ирина так, что дети проснулись и заревели. — Вон отсюда!!!
Она схватила телефон и набрала номер мужа. Гудки. Долгие, тягучие гудки. Он не брал трубку. Конечно, он знал. Он знал, что она приедет, просто перепутал дни или надеялся, что мама «разрулит». Он всегда прятался за мамину юбку, когда пахло жареным.
— Не ори на детей, психическая! — подлетела Валя, хватая своих отпрысков. — Ишь, барыня! Бельё ей запачкали! Да постираешь, не переломишься! У тебя машинка стиральная, чай, не руками в проруби!
— Убирайтесь, — Ирина уже не кричала. Она говорила тихо, но от этого её голос звучал страшнее. — Я вызываю наряд. Прямо сейчас. Статья 139 УК РФ. Незаконное проникновение. И кража.
— Какая еще кража? — насторожилась Антонина Павловна.
— А я сейчас проверю, — Ирина подошла к шкатулке на комоде. Пусто. Золотой цепочки, которую подарили родители на тридцатилетие, не было. Не было и пары серег с топазами.
Она медленно повернулась к «родственницам».
— Где золото?
В комнате повисла тишина, нарушаемая только шмыганьем носов детей. Валя покраснела пятнами и спрятала руки за спину.
— Не было тут никакого золота… Мы не брали… — забормотала она, отводя взгляд.
— Тонь, она на нас наговаривает! — взвизгнула Валя, переходя в контратаку. — Полицию она вызовет! Сама подкинула или спрятала, чтобы честных людей опорочить!
Антонина Павловна побледнела. Она знала свою родню. И знала, что Валя на руку нечиста, но признать это перед невесткой — значило проиграть войну.
— Ира, не выдумывай, — начала она примирительно, но в голосе звенел страх. — Может, ты сама куда положила и забыла? Зачем сразу обвинять? Девочки просто примеряли, может, завалилось куда…
— «Просто примеряли»? — Ирина чувствовала, как ледяная ярость сковывает движения, делая их четкими и механическими. — Верните. Сейчас же. И валите отсюда. Или через десять минут здесь будет полиция, и обыскивать будут уже они. И вас, Антонина Павловна, тоже. Как соучастницу.
Валя суетливо полезла в карман своего передника и швырнула на кровать, прямо в крошки от хлеба, скомканный комок из цепочек и серег.
— Подавись! Безделушки дешевые! А гонору-то! Тьфу!
Ирина молча наблюдала, как они собираются. Это было отвратительное зрелище. Свекровь металась по квартире, хватая какие-то пакеты, банки с заготовками, которые сама же и притащила (видимо, чтобы застолбить территорию), Валя пихала детей в куртки, проклиная «городских стерв».
Когда дверь за ними наконец захлопнулась, Ирина сползла по стене на пол. В квартире стоял густой, тяжелый дух чужих людей, бедности и наглости.
Она сидела на полу в прихожей, глядя на свой розовый халат, который Валя в спешке бросила на пол. Он лежал грязной тряпкой, символом того, во что превратилась её жизнь.
Телефон в руке ожил. Звонил Виталик.
Ирина смотрела на экран, где высвечивалось его улыбающееся лицо — фото трехлетней давности, с их медового месяца. Тогда он казался ей надежным, веселым, перспективным. Она не видела — или не хотела видеть — что за его спиной всегда маячила тень Антонины Павловны. Что каждое решение он согласовывал с мамой. Что «перспективность» была лишь амбициями без фундамента, а «веселость» — инфантильностью.
Она нажала «принять».
— Ириш, привет! Ты уже дома? — голос мужа был нарочито бодрым, но с той самой фальшивой ноткой, которую она научилась различать. — Мама звонила, плачет… Что там у вас стряслось? Говорит, ты их выгнала на улицу? Нехорошо, зая, как-то получилось…
— Нехорошо? — Ирина встала. Ноги затекли, но она не чувствовала боли. — Виталик, у тебя есть где ночевать сегодня?
— В смысле? — он осекся. — Я домой еду. К нам.
— К нам больше нет, Виталик. Есть моя квартира. И ты в ней больше не живешь.
— Ир, ты чего? Ну, перегнула мама палку, ну, поселила тетку. Я не знал, честное слово! Она сказала «на денёк», я не мог отказать, это же мама! Ты же знаешь, у неё давление! Ты не можешь меня выгнать из-за ссоры с мамой!
— Ты не знал? — Ирина горько усмехнулась. — Ты не знал, что в моей спальне спят чужие дети? Ты не знал, что твоя тетка носит мои вещи? Ты не знал, что они чуть не украли мое золото?
— Какое золото? — в голосе Виталика прозвучал неподдельный испуг. — Ира, ты что, в полицию заявила? Не надо полиции! Я всё возмещу! Если они что-то взяли… Мама говорила, Валя клептоманка немного, но она не со зла…
— Клептоманка немного… — Ирина закрыла глаза. — Ты знал, что она воровка, и пустил её в наш дом? В дом, где лежат документы, деньги, мои вещи? Ты привел в моё убежище врага, Виталик. Ты предал меня не с женщиной, ты предал меня со своей семейкой. Ты позволил им топтать мою жизнь грязными сапогами.
— Ира, прекрати истерику! Это всего лишь вещи! Семья важнее! Мама хотела как лучше, она хотела помочь родне! Ты должна понять! Ты эгоистка, ты думаешь только о себе!
— Да, — спокойно согласилась она. — Я эгоистка. Я думаю о себе. Потому что если я не буду о себе думать, вы меня сожрете и косточек не оставите. Твои вещи я соберу в пакеты и выставлю за дверь к подъезду. Код ты знаешь. Заберешь. Ключи оставь в почтовом ящике. Сменишь замки я завтра же.
— Ты не сделаешь этого! — заорал он. — Мы женаты! Это совместно нажитое…
— Квартира куплена за два года до брака. Документы на мне. Ты там никто. А на развод я подам сама. И на раздел долгов тоже. Твои кредиты на «бизнес», которые ты брал в браке — будем делить пополам. Но и мои вложения в твою машину, которую мы купили в браке — тоже. Посчитаемся, Виталик. До копейки посчитаемся.
Она сбросила вызов и, не дожидаясь повторного звонка, занесла номер в черный список. Затем тот же путь проделал номер Антонины Павловны.
Тишина. В квартире наконец-то наступила тишина.
Ирина медленно пошла на кухню. Открыла окно настежь, впуская холодный осенний воздух, чтобы выветрить запах лука и чужого присутствия. Сгребла со стола грязную скатерть, банку со шпротами, хлебные корки — и всё это полетело в мусорное ведро.
Её взгляд упал на угол, где стояла старая, еще бабушкина ваза. Антонина Павловна всегда говорила, что эта ваза «хлам» и её надо выбросить. Сейчас ваза была разбита. Черепки были небрежно заметены ногой под батарею.
Ирина присела на корточки, поднимая осколок синего фарфора. Слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули. Она плакала не о вазе, и даже не о муже. Она плакала о потраченном времени. О пяти годах жизни, которые она положила на алтарь служения людям, которые её никогда не ценили.
Они считали её ресурсом. Кошельком. Бесплатной жилплощадью. Удобной функцией. «Ира решит», «Ира заплатит», «Ира потерпит». И она терпела. Пыталась быть хорошей. Пыталась заслужить любовь свекрови, уважение мужа. А заслужила только презрение и грязный халат на полу.
Слезы капали на синий фарфор, смывая пыль.
Но вместе со слезами выходила и слабость. Ирина чувствовала, как с каждым всхлипом внутри освобождается место для чего-то нового. Для злости. Для силы. Для любви к себе, о которой она так давно забыла.
Она встала, вытерла лицо рукавом свитера и посмотрела в своё отражение в темном окне. Уставшая женщина с потекшей тушью. Но глаза… глаза больше не были глазами жертвы. В них горел холодный огонь решимости.
Впереди был развод. Скандалы. Дележка. Свекровь наверняка обольет её грязью перед всей родней и общими знакомыми. Виталик будет ныть и проситься обратно, когда поймет, что мама не будет его кормить и обслуживать так, как жена.
Но это всё будет завтра.
А сегодня она закажет клининг. Самый дорогой, с химчисткой мебели. Выбросит этот проклятый халат. Купит новое постельное белье — еще дороже прежнего, королевское. Закажет себе огромную пиццу и бутылку вина. И будет спать в своей квартире, на своей кровати, одна. Звездой.
И никто. Никогда. Больше не посмеет сказать ей, что она в своем доме гость.
Звонок в дверь раздался через полчаса. Настойчивый, требовательный. Ирина подошла к глазку. Виталик. Стоит, мнет в руках кепку, вид побитой собаки. Рядом — мама, Антонина Павловна, уже не такая воинственная, но все еще с поджатыми губами.
— Ира, открой! Нам поговорить надо! — крикнул Виталик через дверь. — Ну не дури! Куда я пойду на ночь глядя? Мама с Валей уехали, у них места нет!
Ирина прислонилась лбом к прохладному металлу двери.
— Ира! Мы семья! Семью рушить нельзя! — вступила свекровь. — Ну, оступился парень, ну, ошибся! Прости его! Женская доля такая — прощать!
Ирина глубоко вдохнула. Женская доля… Сколько раз она слышала эту фразу. Терпи, прощай, сглаживай углы. Будь мудрой.
Нет.
Она не произнесла ни слова. Просто повернула задвижку ночного замка на второй оборот. Громко. Отчетливо.
За дверью наступила тишина. Они услышали. Они поняли.
— Пошли, Витя, — услышала она глухой голос свекрови. — Горбатого могила исправит. Найдем мы тебе нормальную, не эту… куркулю.
Шаги стихли.
Ирина пошла в спальню, включила ноутбук и открыла сайт турагентства. «Горящие туры. Мальдивы. Вылет завтра».
У неё были отложены деньги на ремонт машины мужа. Той самой, которую он разбил по пьяни месяц назад. Теперь машину чинить не надо.
Кнопка «Оплатить» нажалась легко, словно сама собой.
Билет в новую жизнь был куплен. И в этой жизни не было места ни свекровям-манипуляторам, ни мужьям-предателям. Только океан, солнце и свобода. Настоящая, пьянящая свобода быть хозяйкой своей судьбы.
Я специально оставила карту дома, поехав с мужем на юбилей его матери. Вечер пошёл не по их сценарию